Мотыль, извиваясь и агонизируя, все-таки насажен заскорузлыми от тридцатиградусного мороза пальцами на блесенку. Прочная, но тонкая клинская леска 0.2 вьется рядом с лункой и примерзает не успевшими стечь каплями к кучке вынутых осколков льдинок. Капли унизывают ее как бисер. Приходится аккуратно облизывать тонкую капроновую струну, чтобы чувствительность снасти не терялась. Лещ - рыба подлая и чувствительная. Чуть не так отзывается кивок на осторожное движение - уходит от приманки и от блесны. С вечера приготовленные сухари теперь почти все отбуксированы ко дну "байдой", хитрым приспособлением, напоминающим перевернутую воронку с крышкой. В аккурат туда, где пасется на зимних пастбищах этот самый хозяин пресных водоемов. Жирная тупая сволочь, типа свиньи, только разборчивая. Оттого и нагуливает себе харю и зеркальное тело, что десятки тысяч рыболовов всю зиму сидят и скармливают ему тонны хлеба и разваренного риса. Оторопь берет, как представишь, сколько денег извели мужики в заячьих картузах и стеганых штанах ненасытной тупой рыбе. Вон там, метрах в пятидесяти, расположился запоздавший хмырь. Переполошил затихшую с раннего утра округу своим визжащим коловоротом. Хорошо хоть не долбит, гад. Место, видите ли, его. А поди узнай, его - не его. Да и разбираться особо не хочется. Все равно, как пойдет гуляние по ноздреватому льду, поймем, ху ис этот земляк. Так просто или все-таки свой, который и нальет промежду разговором граммов 150. Этой весной, говорят, еще ни разу нормального клева не было. Кому надоело, те вообще сваливают поближе к берегу, гребут лопатой "гоминьдановцев", как окрестил мелких окунишек уж даже не знаю кто за мелкость и вертлявость. Там и пешня для лунок применима, ломик такой с острозаточенным концом. Полосатой мелочевке абсолютно без разницы, что жрать, и кто у них над головой долбится. Блин! Вторую неделю здесь околачиваюсь. И не только я. Все ждут клева. "Должон быть." Сам знаю, что должон. Только вот отпуск не резиновый. Сегодня - последний день. Чувствую, что достанет меня это сидение с ожиданием неизвестно чего, уйду на изничтожение "гоминьдановцев". Хотя бы намахаюсь до одури. Краем глаза отмечаю осторожное движение соседа справа. Нутром чую, напрягся он и ждет еще потычки. Еще, потому что первую проморгал. Олух. Потычка, она здесь - на вес золота. Несколько дней ожидания. Случайные рывки ублюдочных окуней невесть зачем приплывших с излюбленного мелководья - не в счет. Про этих только и есть у мужиков, что мат и несдержанное кряканье. Но на такой глубине полосатых почти не бывает. Все-таки как-никак двадцать метров до дна. И "мормышка", каплеобразная блесенка на леща, у самого дна толчется, повинуясь легким, почти грациозным движениям короткой зимней удочки в руке рыбака. Нет, не просто так застыл в ожидании тот мужик. Ждет "правильного подъема", когда "кивок", сплетенная из нескольких упругих волокон лески чуткая пружинка, сквозь которую проходит почти невесомая леска, невообразимо медленно приподнимается от своего нормального положения, освобождаясь от массочки легкой блесны. Это и называется - "тычок". Замер мужик, уже минут десять пристально вглядывается в кивок. Умер, только глаза живы, и рука с удочкой слабенько так колышется, держит ритм. Кто сказал, что ритм - это свойство танцоров и влюбленных? А вот - хрен вам! Где еще увидишь такую точность движений и отработанную годами мягкость движений. Лещ. Его, сволочь поганую, нужно уважать. К нему не подойдешь с размашистостью балерины или витиеватостью индийской танцовщицы. Пошлет! Вернее, не клюнет. Рыбацкая отточенность - другая. Это недюжинное терпение сквозь "ебтвоюмать", дрожь от холода во всем теле, но не в руке, страшное, нечеловеческое напряжение в мозгах, но не в глазах. В итоге... А в итоге может ничего и не быть. Тот, кто хоть раз сломался, уже идет ловить гоминьдановцев и радоваться пойманному ершу. Хоть какое-то разнообразие. Есть и такие, кто уходит на сорожку, как называют в наших краях плотву. Красноглазая подвижная рыбешка - единственная конкурентка лещу. Правда, ухаживаний она требует не столько, сколько получает жирная сволочь - лещ, но и не так обильна, как мелкий костистый окуненыш. Черт! Подсек! Точно подсек... Выводи его, гада. Ну, давай, земеля, вытащи его на воздух. Пусть поколотит хвостом о почерневший снег. Сдуру, сразу после упавшего тепла свалился этот мороз на конец марта. Правда, к месту. Я хоть отвел душу на свежем воздухе и без нытья благоверной супруги под ухом. Ведет... Вот, подтащил лесу метров на десять, отпустил. Видать серьезный приятель попался. Тянет вскочить и рвануть к мужику. Хоть советом помочь. Но нет. Сижу, как примороженый. Дурной тон - вскакивать и бежать "на помощь". На фиг ему моя помощь не нужна, а ненужной суеты добавится точно. Бля, так и косоглазие получить не долго. Глаза аж свело в сторону от своего кивка. Проморгался - полегчало... Твою мать!!! Мой-то кивок торчит стоймя! Короткая, но резкая подсечка. По руке, через рычаг удочки вдарило, мама не горюй! Как в камень. Опа, нет не в камень. Подалось вверх чуть-чуть. Теперь вести. Аккуратно. Мысль оформляется максимум в два-три слова. Некогда отвлекаться. Это он, ублюдок жирный. Он! Первые метров семь-восемь веду спокойно, чуть внатяг. Сам идет. Выбираю леску, наматывая на варежку, если что, то есть подстраховка. То даже не варежка, а вачега. Обшитая изнутри натуральным мехом брезентовая рукавица из арсенала металлургов. Сносу ей нет. Идет парень. Ну, сволота позорная, ну иди же ко мне. Чем ближе свет от лунки, тем резче становятся движения рыбины. Чувствует, поросенок, что съедят его скоро. Спокойнее, обормот, тише. Все равно я тебя выведу. Отольются тебе мои ночи бессонные, голубчик. Тпру, прикида. Еще метра два тебе осталось, хороший мой. Только под лед не ляг, паскуда. Мне тебя выдалбливать не сильно хочется. В прошлом году одного такого хитреца вымотал до такой степени, что он ушел в сторону от лунки и лег с обратной стороны льда. Полчаса пешней обдалбливал. Прорубь сделал, но достал. Четыреста граммов этот хрен лысый весил, а сколько я из-за него нервов попортил, да потом еще насмешек от коллег вытерпел. Тьфу! Только, если сейчас ляжет, все равно буду долбить, вытаскивать. И пусть потом издеваются. Сегодня последний день отпуска. Аккуратнее, милый друг. Ты мне сильно нужен. Очень сильно. Зря что ли я здесь торчал две недели без потычки? Ка-а-азел!!! Сволочь! Ушел. Рывком, оставил губу и ушел... Позорище на мою голову. Не видел ли кто? Оглядываюсь... А никто не видел! Это клев! Полторы сотни упертых мужиков в округе заняты. И заняты намертво. Дождались! Никому уже и дела нет на каких-то там соседей. Все ловят леща. И, наверняка, кто-то уже вытащил, поди разбери. От прибрежного мелководья побежали в нашу сторону "гоминьданоеды". А вот хрен вам! Нету здесь вашего. И не будет!.. ...Через полчаса клев закончился так же резко как и возник. То ли атмосферное давление упало, то ли беготня и долбежка вокруг насиженных мест отпугнули жирного "зверя". Но факт остается фактом. Все. Еще час бесполезного ожидания. Ничего. Опять, как в унитазе. Если чего и дернется, то говно. Можно, казалось бы, сматывать удочки, но ритуал не дает. Да и как его не соблюсти, ежли в ящике под задницей лежат семь красавцев, вымученных тринадцатью днями бестолкового ожидания, грустных возвращений в пахнущем ершачьей слизью автобусе, битком набитым полутрезвыми рыбаками. Оставляю удочку на краю замерзающей лунки, достаю из рюкзака термос с душистым чаем и пакет с замерзшими бутербродами с сыром. В такой холод колбасу не раскусишь, отогревать за пазухой часа два нужно. А сыр - мило дело. Ему хоть минус пятьдесят, все равно будет сытным и почти мягким. Поел, отогрелся. Вынул оттуда же, из рюкзака, фляжку со спиртом. Налил в крышку термоса, выдохнул, выпил. Хрустнул ледышкой. Приятное тепло поползло от гортани к щекам, а от желудка - к ногам и рукам с негнущимися пальцами. Оно всегда так бывает. Клев - потеешь. Кончился - вмиг охватывает морозная одурь. Пот что ли холодит, только через час уже не можешь ни рукой ни ногой двинуть. Надо походить, размяться. А как это лучше сделать? Пройтись по сородичам, поинтересоваться успехами. Сейчас всякий достанет улов, да покажет тебе, дурню, как надо по-настоящему леща ловить. Будет рассказывать как он подсек первого, как намучался с третьим, и каким ленивым оказался самый большой. Продемонстрирует мормышку и набор блесенок, похвалится японской леской а-ля "братан привез". Для виду. Сам-то до сих пор считает, что лучше "клинской" 0,2 и нет ничего. Хлебнет из моей фляжки, глаза выпучит. Потом соберутся несколько мужиков, принесут все, что есть. Расстелят клеенку, вывалят снедь. А я выхвачу из кучи соленый огурец и вареное яйцо. Хрен меня знает, почему сам их не беру. Наверное, свои не такие вкусные. Нальют мне водки в крышку от чужого термоса. Выпью, слушая байки, часть из которых я сам сочинил. И так до самого момента, когда кто-то спохватится и скажет: "Мужики, автобус через двадцать минут!" А потом, скидав барахло по сумкам, вещмешкам, рюкзакам и ящикам на санках, потянемся по тропинке к берегу... Отпуск кончился. Есть, что вспомнить. Семеро - мои! Аминь. |