Андрей БОРЕЙКО ака ПЕТКУТИН (c)


СТИХИ.

Ледоход.

живущим на льдинах никто не сказал,
что может быть так
/Б.Г../

Я спел что мог, и с этого не сталось:
не распахнулись раем небеса.
И зябкая апрельская усталость
нашла меня. Сменилась полоса:
уходит юность, память увядает,
коростой покрывается душа.
Я слышал будто лед весною тает,
стирает время след карандаша.
Так, черной влагой давятся, мутнеют
и трескаются все мои следы.
Переболеют мной, переболеют
и клёкот стай, и тихий плеск воды.

14 апреля 2000 г.


pro Patria…

как чернеет взлетевшая бровь -
словно гордая хрупкая птица!
ты постель для меня приготовь
и дождись. ничего не случится,
если в этой убогой глуши
мы растратим себя до монеты,
до младенческой плеши, парши,
до плененности домом, газеты,
до старушечьей сплетни, плетня
в перекосах жердевочных колик,
до врачей-живодеров, лепя
домино на облупленный столик.
без шумихи и срама, скромны
растворимся в кромешной отчизне,
чтобы дети, добры и пьяны,
нас любили на будничной тризне.

19 июня 2000 г.

Петкутин и Калина
поспеши, я сжимаю в горсти твое теплое имя.
мне как швы поцелуи твои наложи на лицо,
чтобы прежде того, как тела наши станут чужими,
мы насытились днями, как кабели сыты свинцом.

не пиши мне стихов, не дури мне башку этим сором.
лучше подле приляг, прислонись головою, рукой,
потому что уснем, и тогда уже - слышишь? - не скоро
ты коснешься меня в темноте диатезной щекой.

накорми меня вздохом твоим, языком и губами,
напои меня соком твоим - я не пил много лет,
не смотри, что глядят эти души умерших за нами -
им не спится, не естся, неймется - ведь их уже нет.

и останься - ты слышишь? - останься моею тревогой,
и моей человечиной, кровью, останься судьбой.
я в крысиной норе отдохну перед дальней дорогой -
ты проводишь меня и в прихожей закроешь собой,

в полумраке пропахшего ладаном Божьего зала,
где свечей ни на грош, а на западной стенке зверье, -
чтобы руки мои под землей до Суда согревало
покаянною грамотой теплое имя твое.
июль 2000

яшке каzановой

по ходу дела твой тяжелый взгляд,
да нет не взгляд, а тяжкое молчанье -
меня смутило. слушай, говорят,
что умиранье просто, как мычанье,
что здесь - на человечьем сквозняке -
не подобрать негаснущее эхо,
что мы уйдем как жили - налегке,
на грани полуплача-полусмеха,
что мы пусты, как небеса пусты,
и пустотой мерцающих вселенных,
где метеоров пышные хвосты
пестрят в ночи, пугаем откровенных
и радостных в неведеньи людей,
что мы давно позорище для мира,
для ангелов и духов, что ни дей -
все ерунда, глашатаи эфира -
всего лишь барабаны пустоты,
и, отбивая мысленно тук-туки
своих стихов, я полагаю, ты
(не только ты!) не различаешь звуки
бессвязные инопланетных фраз
и обертоны дольнего распада,
но тарахтишь, покуда не угас
светильник мысли - впрочем, так и надо,
пускай себе, не важно для чего
стучит в груди чахоточной чечетка,
нужна она зачем-то для Него,
а души - только уголь, и нечетко
на них остались оттиски зверей
из мезозоя… -зоя! ну догада!
иных миров, беспамятных смертей.
пускай себе. ты слушай. так и надо.

2 августа 2000 г.

муха

мне покойно, когда за окном култыхается дождь:
шепотком по жестянке, по векам, по памяти, по…
замывает окно, усмиряет упрямый гудеж
в голове и в затекшей руке, в полимерном кашпо,

где осенняя муха сошла, очевидно, с ума
и со стенкой охряной открыла финальный death-match,
не читала Платона, решила, что здесь не тюрьма,
а пещера дракона, и вертит стрижающий меч;

ополчилась, мушиной Ламанчи отчаянный страж,
и решительно чертит атаки тугие круги,
то над донышком влажным рисковый заложит вираж,
то к плафону взлетает с гуденьем вольтовой дуги;

непокорна судьбе, буревестник осенних утрат,
но не мне, не тебе осуждать ее мощный порыв;
трансценденцию танца у рыцаря в 10 карат
я пытаюсь познать, и, внезапно ладонью накрыв,

заставляю гудеть, под моей милосердной рукой
возмущается дура, не может понять ни рожна
всех резонов моих и путей: вы скажите на кой
мне еще одна мумия в пыльных плафонах нужна?

сентябрь 2000 г.

***
Крейсеру

это калька Кальпиди: движение бабочек белых,
или желтых капустниц под кайфом (травы, кокаина?)
или вязкой и мутной слюны, это 36 целых
и десятых там 6 или 7 - то Алсу то Фаина,

то иная какая напасть на трясучие руки,
на постель из нижайших, но тем и нежнейших желаний,
сучий запах и столь же конкретные сучие звуки,
катавасия томных и темных тягучих камланий;

или даже нежнее и ниже (под кожу и дале):
погружение, всплытие, капельки мокрого пульса, -
до моллюсковой кальпы, бактерий и матери Кали,
до истоков, откуда Уэллсовский чел. не вернулся;

ты ведомый, несомый и (ergo) непереносимый
всеми теми кто стойко идет по пылающей лаве,
экзорцист агрессивный с живой и подвижной осиной,
я тебя не сужу, потому что я тоже… не в праве.
сентябрь 2000 г.


стих сохраняет все

стих сохраняет все. он дышит ветром
и метром измеряет глубину,
стих затихает с каждым километром
земной коры, наносит седину
на каждую сентябрьскую травинку
и на листву кладет печать огня,
стихотворит Тишинку и Стромынку
и по кольцу, трамваями звеня,
бежит, летит неведомо куда,
бросая взгляд направо и налево,
то в нем заплещет лужами вода,
то женщина в пальто как королева
в нем промелькнет и сгинет навсегда
в московский переулок, в пустоту,
в объятия колодезные канет,
став наготой, и эту наготу
наденет стих и тишиною станет.
27 сентября 2000 г.
постапологетика

о, cheri, мы уже далеко не австралопитеки
в новостройках и в старых домах, в монастырской ограде,
и, пока нас не сменят ужасные сверхчеловеки,
мы живем не погибели для, а спасения ради.

мы не звери, cheri, наши зубы подолгу молочны,
наши ногти плоски (т.е. как на бумаге - двухмерны),
наши мысли от юности мелочны (пишем - порочны)
и случайны дела, непричастные всяческой скверны.

т.е. мало того, что не звери, но (прочь околичность)
мы не ангелы даже, поскольку сложны и тягучи;
даже лучшие лица (прости переходы на личность)
ненамного отличны чертами от гадов ползучих.

между тем, наша плоть исключительна, конгениальна
плоти Божьего Сына, Который родился от Девы;
Его слава для греков глупа, для евреев скандальна,
но для призванных слаще плода приснопамятной Евы.

я не тот проповедник, что ты бы хотела, однако,
мое сердце и эти куски благовестия греют,
под столом у детей Элогима любая собака
может брюхо набить, если вовремя вытянет шею.

эту малую лепту, омытую водкой и снегом
я внесу, как всегда, не туда, избежав наказанья,
чтоб до смерти не знало покоя бездомное эго,
громко стукни костяшками пальцев по древу познанья.
октябрь 2000 г.

Высказаться?