”Сто тысяч верст до Катманду...” В.Б. *** Я стану старым, цепляться за мелочи стану. Память мою будет ранить неточное слово. Ночью, страдая бессонницей, двигаясь к Свану в паре с какой-нибудь мыслью смешной, пустяковой. Тысячей глупых вещей отвлекаясь от боли... И никому нету дела, каким стану старым, как я смотрю сквозь очки, пропуская по роли целые фразы, абзацы, и чувства без пары. Как я сквозь стены родительской тесной квартиры, детские годы, увижу свое продвиженье. Как я один должен справиться с тяжестью мира, чем-то ответив на смерть ему и на рожденье. Как исчезает часть жизни, корнями обвита... Полные горечи фразы светлы на страницах: ”Слезы, как розы, красивы и ядовиты, ярко на бледных телах распускаются лица.” *** Наступает слово зубастое: никогда. - В неприступном, старинном замке не поселюсь. Ночь любви с избранницей сердца, меча, и... да! Не придется мне провести, но не побоюсь. И навалится готика лестницей в небеса, этажами, пролетами, сонмом худых теней... И последнее слово на сбросивших сон весах перевесит, дрогнув, меня и остаток дней. Никогда - нас разбило параличем света, дня. Никогда - рассекло километрами на убой. Никогда - возвращай со всех четырех меня. Никогда - еще я не был таким собой! *** На соленых копях полежим, повдыхаем белый кокаин. Подари мне тысячу причин, а на край земли – потом сбежим И не повторяй, что не со мной. Мы разъединимся - бог с тобой: доставай соленою волной, догоняй пустыней золотой. Задувай глаза и сыпь песок, сны на части рви, я жив пока. И плеснет зари чужой Восток, чтобы очуметь наверняка. *** Гонять эпохи по двору, как стаю голубей. От каждой будет по перу - в чернильнице моей. Слова никто не разберет в дрожащем танце губ. Что скажет, а точней, соврет мне голос медных труб. Нависнет небо пеленой, опухшее во сне. И страны все - одной страной - страдать! - доверят мне. Где остановят время - ждешь, и где закажут путь, где чашу переполнит дождь, но мимо пронесут. И мало будет только знать, что осень, вот, пришла. Фетиш остывший - желтизна - не проводник тепла. И тонкие нужны слова, гораздо тоньше слов, чтобы, ожившая едва, гоняла осень кровь. *** Повсюду моя пустыня, во мне, а не где-то рядом - в словах, глазах, апельсинах, без косточек винограде. Курчавые всадники, где вы?! Пророк, ожидающий чуда, в михайловском парке - налево! Направо - верхом на верблюде! Повсюду похожие лица. Преследует берег лазурный. Пустыня со мною. Зарыться б в каком-нибудь слое культурном! *** Улитка оставляет за собой сопливый след: блестящий, серебристый. Смущаюсь, что душа дрожит резьбой, и навинтить нельзя январь когтистый, январь небритый с заячьей губой... А, начихать! - Колючею щекой прижму снежок стеснительно пушистый, и уколюсь замерзшею водой, и шапкой запущу в луну фашистку, в улитку, в глупый месяц молодой, которые меня гнетут собой, и тянут вслед неистовым мефисто! *** Ночь упала на четыре лапы, мыслями прижав меня к земле. И луна чужая, с черным крапом опустилась и дрожит во мгле. Вечная Луна, из жизни вечной, выгороди мне мою одну. Ночь блестит. Отбрасывает встречный с мордою кошачьей - темноту. *** В Иерусалиме, как в Париже, сижу в расхристанном кафе. Ногами к тротуару ближе. Свой - по лицу и по графе; свой собственный: родной, колючий! И солнце льется через край. И кофе с коньяком летучий несет меня в приятный рай. Идет красотка потемнее тех, что на севере знавал. И смуглая струится шея, и томных глаз журчит овал. Я представляю: из Египта - мы в пешей, выцветшей толпе. Она шажком колдует гибким, морочит голову судьбе. А я - присматриваю сбоку, как бы не сбился мой народ: и жизнь любил и верил богу, и делал не наоборот. ...Я путешествую по странам, вот так гуляя по кафе. И солнце встало слишком рано, в туманном бродит галифе, блестит улыбкою последней на листьях ... Осень... Всем пора... Усну и солнца профиль бледный мне будет сниться до утра! *** Я разорву паутину, Бог. Пушкина буду читать по кругу. Сутру тумана сверну в лубок, откомментирую ночь-пoдлюгу. Мозг перепутает все стволы и расслоит все слова-фасетки. Звездами плюну, плесну смолы, и посижу под дождем, как в клетке. Так, представление началось: краской безумия сны залиты, словом, которым отозвалось: все переполнены, все убиты! *** В глазах блестят огонь заката, квартиры угол, стол покатый, две женских тени в юбках мятых, и вечности сигнал проклятый. Прервалась связь: в сознанье пусто, как будто не читал я Пруста. Картинка пыльная, и грустно, что можно письменно и устно! *** Ну, здравстуй новый Вавилон! Развитию благодаря, увижу свой нелучший клон в уставшем небе декабря. В одном его глазу - луна, наполненная жельчью сна, в другом - курчавится волна солено-горькая слюна. Переливается в мозгу смешной язык, я им владел; вал книг, что вольтову дугу, воспламеняет между тел. "И кажется смешным-пошлa попытка смешивать слова. Ориентирам – нет числа. Но ничего, душа жива." |