1. Растерянность и беззащитность перед неведомым законом и чужеродность откровения, навязанного по весне. Какая радость одичания! Как сладко сбрасывать оковы! Но нереальность обновления... Словно падение во сне. Душа летит в тартарары, неясно, вниз ли, но куда-то, и невесомость не блаженство, коль знаешь, что за ней - удар. Но разум дремлет, сердце радо, что вырвалось из совершенства привычной клетки. До поры аллюр его вполне удал. И главное, что беспокойство. Тревога, господи, тревога! Казалось бы - и не дорога, и сроков откровенных нет, но уготовано затишье быть может чертом, может, Богом, и нету сил на ожиданье, что грянет - темень или свет. А все весна. Довольно тупо идти по парковым тропинкам, туманом море наползает на побережье. Воздух мокр... Но нераскрывшаяся тайна обычной - завтра - ветви вишни насильно вовлекает душу в какой-то запредельный хор. 2. Он выходит на балкон, смотрит вдаль, молчит. Позову. Повернется, и улыбка наготове. А глаза-то, господи... Я улыбаюсь: "Чист был человек, а душа грязная!" Не больно - улыбается. Я: "Две улыбки парят над белизной парного асфальта". Улыбается. Смотрит сквозь. К полудню открылся, как рана, зной. Не приходит ни зверь, ни гость. Я асфальтом, а следом крадутся следы, оплывают. Напечатан этот проход под парящим балконом. Здесь сотни и сотни собак, все они одинаково лают. Здесь тысячи вредных и два никаких насекомых. А полезных здесь нет насекомых вообще. Но полезных - имею в виду мне, конечно. И был пару дней здесь нескладый рыжий щенок, он славно с морем играл, хвост колечком. Губы бантиком, понятно, не у щенка, того, похоже: прибили, пропал, море слизнуло... Губы бантиком, глазки - винтовочным дулом, это ли я?! А пока... Стоит на балконе. Подходят с поклоном века, представляются. Но как он обличье меняет! (Странный праздник.) Слипаются фраз отголоски, чувствую хохот безумия, маюсь... Вот в одно бы, а потом уже можно в два разных хоть бокала, хоть облика!.. А пока чокнемся, брат мой и муж! Выхожу на балкон, презирая перила и время, и вижу в тумане свои и чужие потери, и чувствую вечную жизнь в пересчете на вечную чушь. |