*** Шурша фальшивыми снегами Многозначительно и гордо Она танцует вверх ногами Плюет на взгляды и погоды Плюет на женскую природу Примерив рыцарские латы И словно кошка после родов Она когтиста и крылата И пляшут эльфы и амебы В кругах тончайшего батиста И юбка задранного неба Летит в лицо парашютисту *** И снится мне бревенчатый покой, Заведомо придуманный, непрочный, Где шепот возникает под рукой, Едва коснуться веточки полночной, Где в тонком единении стихий, Листвы и хвои, пальца и занозы Рождаются и детские стихи, И мудростью испорченная проза, Где, раздувая теплую золу, В корыто неба молнии бросая, Стихает вдруг, и молится в углу Старуха-ночь, кудлатая, босая. И шершни бьются в небо, как в стекло. И я вхожу с невидимым аршином Проверить, сколько за год натекло Обид и смеха в разные кувшины. И бабушки, баюкая внучат, Все ищут сон, утерянный под лавкой. А бабочки от ужаса кричат, Вращаясь на заржавленных булавках. *** По небу стаи птичьих плавников Привычно расставляют запятые. И слышатся в пожарах петухов Мелодии пронзительно простые. И словно хлеб, предутренняя мгла Крошится с серединки до горбушки, И голуби, забросив все дела, Жиреют в танце смерти у кормушки. *** вечер выводит больная форточка предсмертное отченаш на матовой фотокарточке залапанный персонаж обласканный и облизаный засунутый под сукно а яблоко дня догрызено и выброшено в окно. *** Стынут руки, и хочется к теплому лету прижаться, И прижиться при нем, и хрустеть вкусной корочкой хлеба. Астматичный сентябрь умирает, и тихо кружатся Стаи певчих ворон, как чаинки - по блюдечку неба. И уходит боязнь громких звуков, и пепельных красок, Размыкаются губы, борясь с каждой вишенкой влаги, Проникая в пласты испокон не снимаемых масок, Набираются опыта, силы, любви и отваги… Ты глядишь сквозь меня словно Змей, вспоминающий Еву. Оркестранты сегодня в ударе, и в желтых ботинках. Танцплощадка важна и печальна, как старая дева В размышленьях о тайне любви, и о ценах на рынке. *** Гостей и след простыл. И запах. Ушли, как стая лис на запад, В дымах рассеялись. А мы, как будто понарошку, Играем в новую киношку - Вторую серию. И лишь на блюдечке икра Блестит зрачками до утра Больная, серая. *** понемногу рассеивается туман и фарфоровый мальчик глядит в окно черной кошкой по имени Антуан подкрадусь к нему сяду и стану ждать на листочке бумаги как на песке он выводит пальчиком имя свое от которого ниточка на виске от которого иней на языке ты в столетие впаян ты мой вампир и на грани бесчувствия и любви балансируешь бережно словно мир под ногами у девочки Пикассо *** Дышит в ухо погребок Сброшенное платьице Лета пьяный колобок По асфальтам катится Сохнет синяя земля От любви и голода И гуляют тополя По загривку города *** А потом они лежали, две неумерших надежды, Как обугленные спички, без движенья, без одежды, И песчинки голубые между ребрами бежали, И стрекозьи командиры самолетами жужжали, Пахло водкой и едой. И шептались, и качались на волнах горячей мяты, Шоколадки растекались у костра постели смятой, Им и вправду так казалось - будет вечно тайна длиться, Обрученные со счастьем, обреченные как птицы, Между небом и бедой. *** Прощай, мелитопольская жара, Арбузная карусель! Молочные реки, и катера, Затянутые в кисель. Прощайте, букеты и чудеса, Торжественные ура! День сер, как докторская колбаса, Нарезанная с утра. Мне грустно, и пуст перрон, И, словно цыганский хор, Меня отпевает семья ворон, Расстрелянная в упор. *** а косточка в кинешме проросла варила вишневое – думала зимой будут гости варила молилась - вот все дела зима подтаяла утекла ни боли ни злости вот только набух и болит сосок вот только бы замертво на часок простит ли всевышний а к лету немного сойти с ума в садах ваших нерехта кинешма засохшие вишни *** Мне в ухо входит тонкая свирель, Вечерний свет закручивая в кокон. Размазана деревьев акварель По сумеркам, струящимся из окон. И горьким оправданьем красоты Немыслимо пропущена рулада Сквозь дырочку упругой пустоты В стене еще не выросшего сада. *** Для этого нужно долго не спать, Дышать на ладони, тереть виски Роняя на вздыбившуюся кровать Листочки, листики и лепестки Воздушнее стать, и, сквозя собой, Ворвавшись в уличную темноту - Побыть королевой, затем рабой, Лазурью растекшейся по холсту. Терпеньем синицы в чужой руке, Дыханьем пропойцы и палача, Вносимого в дверь, где живет в замке Оргазм снисходительного ключа. И где не согреет ни чай, ни шелк. И страшно, и хочется тихо выть. Я сделаю так, что бы он пришел, И чтоб, не успев ничего забыть, Насмешливо глядя в глаза снегам, Ничуть о потерянном не скорбя Небрежным движеньем к моим ногам Швырнул дрессированного - себя. *** Луга зарастают щетиной, Откосы пусты и раскосы, *** Она хорошеет, когда нага.
*** Не нужно снега - Бога ради! - Его стерильных простыней, Его кроватей и тетрадей С садами чудных ахиней! “Я вас любил…” А хрен ли толку? Тогда, воздушны и грешны, Гасили святочные елки Огни своей голубизны, Тогда, в глубинах снегопада, Где мир стремителен и пуст, Мы умирали - две цикады, Успев издать тончайший хруст. Успев наметить точку лета, Уйдя за мутный окоем, Чтобы рвануть навстречу свету, Но только сразу - и вдвоем. Высказаться? |