Шереметьево-2.
Чтоб вернуться на родину, вспомнишь не крестьянскую крепость бытье, и не детство в горле, как коклюш, перебьет дыханье твое. Не ничья, не нищая эта! - в сальном золоте сентября: позовет тебя то, чего нет, и - - и не может быть без тебя.
Где забита последняя стрелка с пустотой, с пустотой, с пустотой, где сирены шинельные "Welcome" напоют тебе - в бездну, домой.
Аэропорт.
Ты еще жив? а я вот убей не знаю, где мои атомы нагло гуляют, и наплевать: то, что валит в глаза, в раковины задувает, гимны поет и клетки не дает сосчитать. Горы и страны родней удушья прощаний. Кто же там чертит в небе шелковые кресты, не заботясь о хлебе? - ладонь отдай мне - - ласточка, ты? Ни языка-то больше, ни до свиданья. Так перед нами банкротится пустота, так невменяем слух, жирнее туч осязанье, сбоит земля, и рукой до тебя пода
Подражание Sergio.
Не брани меня, то есть, брани конечно, Я на улицу, падалица, черешня, В садик не приду, почитай, оторва Распусти узлы дедова корня. Так его люблю, аж гуляют девки, По зубам улыбка стисни веревку Пора по грибы поспешим с ведерком Скоро все съестся по кость, по древко. Разве скушно тебе, у окон моих стоя заходиться с нашим дурнем Марксом в споре, мы не идиоты, мы просто деревья, христьяне в пролете, в небе деревня.
Инсбрук.
Там, где климат жестче и континентальней - светлым Альпам далеко - там не вырасти словам печальным: мы расстанемся легко. Лишь бы мне еще не улыбнуться детской горечи твоей до того, как ветром обернуться, не запнувшись у дверей. Потому что... первобытность звука, глина мира под рукой - юным хаосом идет на нас разлука, солнца взрыв и мезозой.
Когда кончится выдох, и я оглохну, твоих слов впотьмах не расслышу, бо гроза наливается в рот все гiрше, в заводские панели - охра, Амазонский индеец увидит то же, то же солнце над головой, что и ты - и ближе тот и похожей кто плачет, живой.
Перекресток.
Тронется город, тронется - маршами в облака, как тополя на Троицу в драных выйдут платках, так и с краев бульваров, обороны чумы, ниток разметок старых наспех сорвемся мы. Когда сцепленье с асфальтом становится нулевым, не будет ни рек, ни набережных, ни нас - но вместе слетим. А что еще поможет - гранит? немецкий ли лак? - когда не осталось кожи, когда заживем - так.
Где теплоцентраль проложена, снег сошел почти, ты глянешь скоро уже нА свет гол. Ничейная мать патлатая, громада, дрянь, а губы ищут сказать-то "девочка, встань". Тянут пальцы золотые п'о небу ут'ок,
чтоб пустить тебе косые грозы на платок. Расползлась на перебранки, полушалки, ни куска нам с той буханки; - не жалко.
Адорно.
Уже без причастья, сиреневый грот закрыт. За грозой на окраинах рая; за тучами; дальше; в мышиный приход, где знают басы, как до дна пробирая, Служить, не щадить живота своего - в пустыню к акридам, столпом на поляну, но где оно, небо? Кто делит его? а я выбирать себе долю не стану. И ровно сестер серебрится листва, расходовать руки о скудную почву я только умею; расти, как трава, где разум уже не взойдет худосочный, но может, еще пригласят одного отмазать сей род... а вперед - Иоанна:
"Танцуй, Саломея! Подайте его!" - и нету времен, а цветущая рана. Уж львы или Авшвитц - как дом или сад и зло наизусть и до капли знакомо, зачем же нам музыка? дождь, листопад и столько любви после века такого.
Декабрьская звезда.
Я скажу, да я верю, что любишь, рано утром уйдешь в магазин сине-белыми реками улиц, в низком войлоке неба один. Скоро праздники, пунши, кароли, тратить все наступила пора, потому что за городом в поле на восток шагнула гора. Что-то стронулось с места, и вести обгоняют язык там и тут: кубом света в спальном предместье, пониманья бессонной песней, и верблюды в сугробах идут.
Nature vivante.
А нельзя ль, чтоб на завтрак заяц, бордо и черничный пирог? Мы бы с чувством меры расстались, если б ты охотиться мог. То ли тачки сигают шустро, то ли старые рвутся силки, то ли мелочь на горке в Узком промышляют с утра стрелки. Я не помню, откуда здесь радость, никаких-то и поводов нет, и во рту... лишь смешливая сладость, темно-красный, донаторский цвет!
Да, у меня колода с десятью тузами, но город проще развести - одними лишь глазами, и в нем зимы не будет. - Из кватрочентских выродков: и серость неба мне забивает вены незаконным гневом, как глупость судеб. Зачем тебе даны гражданские свободы, когда цвета не выбирать для небосвода не отменять снега, не, замечая лед, сгонять набатом квартальный сброд, чтобы с битой и автоматом подгреб на берега. Я так тебя люблю, земля без правил, без климата, со скверною погодой,
аж горизонт сбоит, и, говоришь, Господь тебя оставил? но наугад верней шарашит в нас порода, и много ли здесь проку от обид.
Как из дома ни выйду, всегда что-нибудь да нарушу, и какие-то люди лицом изменившись свистят. А ведь я вам сестра, почему же бессмысленно трушу когда горбясь устало ко мне приближается брат? - потому что не брат! потому что нас так обменяли при рождении, впарили Бог весть кому и куда,
"Каин, это не я!" - Нет, не так: это ты здесь случаен,когда кровь проливается с грохотом, краски, вода. Жизнь, ведь это брехня, уймись, что такая черно-белая жи-во-пись не благая? Что ль учили тебя щенком худо, сука? А давай убежим тишком - снесем без звука цепь, шлагбаум, терминалы и в не- беса. Разве ты не товарищ мне по тем лесам? Так в Париже взорвал стреножье границ прыжок, - мы свободу полюбим тоже сердцем ног. День неправеден, труд ночной: нас ждут, значит мускул счастья в стальной вьется жгут.
Марфа
- Затем, что я не дух, а матерьял для опытов твоих с весенней синькой, ноздреватым снегом, Затем, что ты меня не избирал, а вроде бы кивнул... рябой косынкой махнул, полнебом, - Еще не слово, а обида плоти на ветер, на провал под ребрами моста за легкость - не мою, И от того стола, где соберете своих, как вместе хвоя и листва, я - поодаль стою, - Не защитишь меня! В ворота глаз уже чума, весна вошла такая, что сердце разбивается на раз об мир твой - чохом, воробьиной стаей. |