Вечерний Гондольер | Библиотека

АЛИНА,

или

ЧАСТНАЯ ХРОНИКА 1836 ГОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Толстая тетрадь в зеленом сафьяновом переплете, с золотым обрезом и двумя золотыми маленькими застежками в виде готических лилий раскрыта уж второй час. Молодая женщина с гладко убранными каштановыми волосами, несколько смуглая, но с лицом строгих и чистых линий, склонилась над страницей. Мы не видим сейчас ее глаз, таких густо-карих, но можем, конечно, вполне оценить ее розовое платье с пышными буфами на плечах, - платье почти до пола, - маленькие ножки в серых туфельках с узором из розоватых кораллов и диван с сплошною спинкой красного дерева и горой шитых бисером блекло-нарядных подушек.

Молодую даму зовут Алина Осоргина, урожденная графиня Головина. За высоким окном сбоку от нее горит и искрится февральский морозный полдень. Она же читает свой дневник с необычайным вниманием. Губы ее вздрагивают порой, не успевая сложиться в усмешку привычную, горькую, - но нынче она нервничает, спешит.

Из дневника Алины Головиной: «19 сентября (1836 года), пятница Итак, свершилось! Я отдаю руку Базилю Осоргину. Руку - не сердце! Отчего я поступаю именно так? Разве не представлялись мне куда как более блестящие партии? Искателей ведь не счесть. А я выбрала ничтожнейшего из них почти со злорадством. Увы, порядочный человек вряд ли захочет теперь прикрыть своим именем мой «позор». Я же не смею - и больше того, не хочу! - ни от кого ждать такой милости...

Что ж, Базиль сияет, как медный грош, а дядюшка с тетушкой имеют вид обиженный, почти обделенный. Вчера на бале у Бутеро, первом в этом сезоне, была объявлена наша помолвка. Государь подошел с поздравлениями, спросив, однако, напрямик, не спешу ли я с выбором. Мой ответ был: «Я давно люблю этого человека!». Кажется, император обиделся. Да-да, он был сильно задет и отошел еще прямее обычного. Но я безо всякого интереса смотрела теперь на эту его, такую знакомую мне фигуру.»

Алина все-таки задержалась на последней строке, перечтя ее машинально, потом подняла глаза. Взгляд ее остановился на портрете дамы, что висел над камином. Портрет был велик, золоченая рама его касалась потолка. Издали полотно казалось темным совсем, - лишь треугольник плеч и овал лица светились из пурпурно-черной мглы. Тонкими, трепещущими мазочками - точно лаская - художник изобразил кругловатое лицо, тугие черные локоны, падавшие на щеки, чуть вздернутый носик и черные лукаво-ласковые глаза. Роскошь одежды и обстановки на портрете, скорее, угадывалась, но этот едва намек еще больше производил впечатление почти императорского великолепия. Дама была знаменитая графиня Самойлова, а портрет принадлежал кисти верного ее паладина Шарло Брюллова.

Алина с грустью и нежностью посмотрела на лицо любимой своей подруги и продолжила чтение.

«27 сентября, суббота. Итак, свершилось! Вчера в придворной церкви нас обвенчали. Государя не было, зато от их величеств прислали подарки: мне чудный гарнитур из сапфиров и брильянтов, Осоргина причислили, наконец, к лику камер-юнкеров. Он в восторге.

Об нас шушукаются все во дворце, и отсутствие государя считают за большую немилость.

К концу ужина мой супруг приуныл заметно. Кажется, я отгадала причину, - мне вдруг стало занятно и почти, между прочим, весело.

Когда мы остались в спальне, Осоргин замешкался у двери. Вид у него был точь-в-точь лакея, который ждет, чтобы его отослали.

На секунду мне стало и жаль его.

- Вот что, - сказала я, все же выждав несколько очевидно томительных для него минут. - Надеюсь, вы понимаете, что чувств к вам с моей стороны уже нет и не может быть никаких? После всего, что я знаю о вас (он тут вздрогнул), женщине невозможно любить такого!

Страх и тоска отразились на его круглом, всегда румяном лице и в черных - когда-то любимых мною! - влажных глазах.

Однако чего же он испугался так?

Я вдруг подумала, что мне будет доставлять удовольствие издеваться над этим малым.

- А теперь вон ступайте! Мальчишка...

Не сказав ни слова и, кажется, даже не обидевшись, он вышел за дверь.»

Алина происходила из рода Головиных, - рода, в российской истории известного. Среди ее предков были адмиралы и посланники, фрейлины и кавалерственные дамы, что, наверно, считалось почетней всего. Однако отец Алины не искал при дворе фортуны. Он предпочел удаче свободу, - как ее понимал, конечно. В московских гостиных граф Петр Иваныч блистал еще лет сорок тому назад. В полосатом фраке с огромным воротом, с жабо и пудреной головой он был, пожалуй, вылитый Робеспьер, но таковым его делало лишь всевластье парижской моды, ибо духом своим граф Головин считался даже пуглив, хотя по привычке ветрен.

Будущая супруга его была, признаться, немолода. Пленившись модным видом пожилого уже вертопраха, она оплатила как-то невозможные карточные его долги. Человек чести, граф Петр Иваныч на ней женился. Ах, Анна Сергевна скоро забыла мечтания при луне, пение соловьев в лесных кущах и повести Николая Карамзина, и даже била, осердясь, своего супруга. Тот ее трепетал и изменял ей хоть часто, но тайно, в самых дальних их деревнях.

И все же дочь назвали они Алиной в память о романтических мечтаниях самовластительной матери, заставившей приходского священника наречь девочку так «не по-людски». Должно быть, досада на грустную жизнь в деревне овладела барыней в тот серый осенний день особенно зло, - впрочем, в последний раз. Ибо после рождения дочки Анна Сергевна решила, что с романтизмом покончено навсегда, заперла шкап с книгами, кои читала так жадно когда-то,

И обновила, наконец,

На вате шлафор и чепец.

Ключ к заветному шкапу был найден Алиной через тринадцать примерно лет. Девочке открылся огромный мир, так не похожий на жизнь, - и мир прекрасный. Мать к тому времени умерла, Алина росла, предоставленная себе. Она читала страстно, любила также мечтать. Любила и край свой родной, подмосковную милую землю, и эту природу с ее снегом по самые уши или голубым майским маревом, осененным горловыми взмахами жаворонка.

Мужики пугали Алину, однако слуги казались добры. Беззаботный отец уже по привычке оставался в деревне. Он рассеянно приучал девочку к французскому языку и двум очередным своим конопатым нимфам - Раисе и Анфисе. Жар любовных восторгов папа за закрытой дверью изумлял Алину, пугал ее и заставлял мучительно думать о смысле жизни. Наконец, Анфиса стала мачехою Алины.

Барышня с содроганьем познала вскоре тяжесть крестьянской длани. В ужасе умолила она отца написать в Петербург к тетушке княжне Прозоровской, и та призвала Алину к себе.

Впрочем, важная старая дева лишь холодно оглядела Алину из кружев своих и мехов и поместила ее в Смольный институт. За три года пребывания в нем Алины тетка ни разу не навестила ее. Лишь к Рождеству, Пасхе, дню рождения и дню ангела получала Алина подарки: конфеты, цветную тесьму, полоску тоненьких кружев. Богатые и знатные подруги свысока взирали на скромную институтку, которая - вот срам! - делала на первых порах ошибки во временах французских глаголов. Однако юность все-таки добродушна. К тому же Алина была умна и умела давать сдачи обнаглевшим «аристократкам». К началу последнего класса все девушки поклялись взаимно в дружбе «до гроба» и все вели - конечно, тайком! - дневники.

Из дневника Алины Головиной. «8 сентября (1835 года). Сегодня в жизни моей был, наверно, самый странный, удивительный день, - день, изменивший все. Сразу после второго часа (у нас был немецкий язык, который я приготовила дурно, и добрейший Карл Богданыч огорченно поставил мне «неуд») меня вызвали к Начальнице Института. Обыкновенно вызовы эти не предвещают ничего хорошего. Однако я не слишком встревожилась, ибо вины за собой никакой не знала. Вместе со мной в кабинет вошла и наша новая классная дама, о которой я так много уже писала. Но ждать каких-либо объяснений или предупреждения от этой иглы из гранита, конечно, не приходилось. У Начальницы кроме нея самой сидел изысканный господин лет сорока пяти, с чертами лица несколько мелкими, но миловидными, очень бледный, но красногубый, с двумя звездами на фраке, довольно тонкий и еще более того гибкий.

Господин с неподдельною грустью взглянул на меня. Начальница дважды приложила к глазам платок и объявила мне скорбно о кончине тетушки. Признаюсь, эту весть я выслушала почти равнодушно, так что мне стало даже и неудобно перед собой. Перекрестившись, я вдруг смешалась, однако тотчас изысканный господин пришел мне на помощь. Обнаружив несколько мягкий, очень приятный по тембру голос, он сказал, что он мой двоюродный дядюшка, что он скорбит не менее моего и что самый долг родственного вспомоществования и любви требует не бросить меня в сих тягостных обстоятельствах. Он также добавил, что тетушка перед кончиной всецело пеклась о моем будущем, взяла с него слово заботиться обо мне, как о родной дочери, и назначила меня единственною своей наследницей.

С этой минуты жизнь моя, как в сказке, переменилась. Дядюшка Сергий Семенович изъял меня тотчас из Института, поселил у себя и поручил заботам тетушки моей, а своей жены, Екатерины Алексеевны, урожденной графини Разумовской. Сам же дядюшка - крупный вельможа, министр просвещения и президент Академии наук.

Итак, жизнь моя начинается, возможно, только теперь. Балы будут уже через месяц, однако тетушка желает вывезти меня впервой на праздник, который станет главным в сезоне, - к княгине Голицыной - старшей, в день ее 95-летия. Увы, сие случится лишь в январе... Тетушка очень добра: мне нашили целый шкап новых платьев, из коих больше прочих идет мне зеленое закрытое с бархатным лифом и палевое с серыми кружевами по вороту и подолу, для утренних визитов. Фасон моего первого бального платья мы, однако еще выбираем.»

Заметы на полях: «Верхняя часть платья в 30-е годы XIX столетия должна была напоминать сердце, для чего в бальных платьях вырез лифа имел вид двух обширнейших полукружий. Талию перехватывали широкой лентой с бантом сзади. Рукава имели обычно вид большого буфа. Платья шили всегда из светлых шелковых тканей. Непременным дополнением были веер, шаль (или шарф) и маленький ридикюль.» (Н.В.Карева, «История костюма»)

...Как давно это было! Два года, - а точно целая жизнь промчалась.

Алина закрыла дневник. Часы на камине прозвенели двенадцать раз - двенадцать раз повернулась стеклянная зеленая сфера меж золоченых колонок.

Звон часов словно пробудил Алину: она вспомнила, что мужа нет дома уже третий час и что он сейчас там.

Базиль вернулся после отпеванья, с дядюшкою. На дядюшку смотреть было нельзя, до того он казался страшен своей бледностью и как-то жалок, - вот именно жалок! Точно ростом уменьшился и еще более похудел.

Алина не стала встречать их, все увидала через окно. Но Базиль к ней тотчас явился и стал громко и многословно (слишком громко, казалось ей) рассказывать о том, что церковь была полна народу, что вдова дома осталась, зато явились все послы, а французского простолюдины приняли даже за государя, - так величествен был в своей скорби барон де Барант. Но в толпе придворных шушукались равнодушно и больше говорили о Натали, об ее непростительном легкомыслии; жалели очень д,Антеса и боялись возможных волнений черни.

Алина смотрела на круглое, нежно-румяное лицо Базиля с восточными печально-выпуклыми глазами и красненькими губами, и ей опять, в который уж раз, удивительным стало, что когда-то - совсем недавно - она любила этого человека.

- Что дядюшка? - спросила Алина тихо.

- Ах, Сергий Семенович все принял так близко к сердцу, едва на ногах держался. Но впрочем, это немудрено: покойный Пушкин был друг его молодости... И потом, он слишком понимает, какого человека лишилась наша Россия...

Алина вдруг рассмеялась:

- Оставьте меня!

Но тотчас он вышел - и Алина сама решила ехать на отпеванье. Она велела заложить маленькую карету.

В зале ей встретился дядюшка. При виде ее он, казалось, еще более побледнел; левая рука его задрожала. Глаза Алины и Уварова встретились на мгновенье. - и он отвернулся.

Алина молча мимо прошла, не здороваясь

К отпеванью она опоздала, хотя народ еще толпился у церкви, медленно расходясь.

- «Я не увижу его!» - подумала Алина с тоской. - «Не увижу его лица... Чего я боялась, - нужно было ехать утром на отпеванье...»

Она вернулась домой, легла и точно в кромешную тьму провалилась. А проснулась к ночи уже - и снова ужасные мысли, тоска и это знание истины о случившемся заставило ее безмолвно мучаться и плакать тихо по временам.

Ну а мы вернемся опять на два года назад.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Итак, тогда начались первые, еще нечастые и избирательные выезды Алины в свет. Под присмотром тетушки бывала она то у ближайших родственников, то у некоторых знакомых. Появление ее в свете - нет, пока еще только робкое заглядывание в щелку двери бального зала - оказалось уже замечено. В обществе явилась богатая невеста, хотя внешность и не выдвигала ее в круг первейших красавиц.

Ах, Алина еще так мало знала людей и себя! И тревога - эта вечная спутница уходящего полудетства - прорывалась в каждой строке ее дневника. «Кто я? Какая я? То ли я делаю? Что меня ждет?» - вопросы эти не давали Алине покоя, и часто сердце ее сжималось от предчувствий, - она и не предполагала даже, насколько порою верных...

В это тревожное время Алина обрела подругу.

Из дневника Алины: «Ее зовут Мари Барятинская. Близкие называют ее Мэри или княжною Мэри. Как странно: мы даже и не понравились сразу друг другу. Но тетушке очень хотелось, чтобы мы подружились: семейство Мэри так близко ко Двору! Мне же было это совсем неприятно: я слышала, все Барятинские крайне высокомерны. Чванство, кажется, в крови даже у их болонок.

Итак, 20 октября мы с тетушкой вошли в золотисто-желтую гостиную Барятинских. На двух огромных диванах под портретами царя и царицы сидело несколько молодых дам и мужчин. В кресле между диванами покоилась сама княгиня. Несмотря на взрослых детей княгиня очень еще моложава и красива немецкой кукольной красотой, - она урожденная фон Келлер.

Перед княгинею, оседлав желтый пуф, восседал молодой человек в сероватом кавалергардском виц-мундире. Молодой человек был русоволос и кудряв, с усиками чуть темнее волос, с нежнейшей румяной кожей, с упрямым затылком и крутым подбородком. По-французски он болтал с легким немецким акцентом. На меня молодой человек взглянул мимоходом. Наверно, я не понравилась этакому красавцу.

- Барон д,Антес, - представила мне его княгиня. И тоже мимоходом, как будто раз взглянув на меня, сразу все уж определила, все обо мне поняла и посчитала достаточным минутное то внимание, которое соизволила уделить.

Княгиня с тетушкой принялись обсуживать придворные новости, а я присоединилась к молодежи молчаливою наблюдательницей.

Напротив меня сидела девушка, к которой большей частью и обращался красавец барон. Болезненно-хрупкая, с негустыми черными волосами, гладко причесанными, с серыми остренькими глазами и острым же носом, она чем-то ужасно походила на спокойную недобрую птицу, и очень плавные и редкие движения ее похожих на белые крылья рук углубляли это впечатление.

На меня сия птица также едва посмотрела.

Я совсем уже, было, свыклась с ролью безмолвной наблюдательницы, как вдруг барон обратился ко мне. Глаза его все время смеялись, но вовсе не дерзко, - просто остро.

- А ваше, мадмуазель, боевое крещенье состоится, конечно, у Всеволожских?

Это ведь первый бал в сезоне.

- Нет, месье, в январе, у Голицыной-старшей.

- О-ля-ля! Дай бог старушке дожить до этого счастья! Но позвольте - накануне поста? Чтобы затем целый месяц не танцевать? Впрочем, вы так серьезны, мадмуазель, точно рождены для молитвы, а не для танцев.

Отчего-то я ответила дерзостью:

- Если и мне судить по внешнему виду, то вы, месье, родились безбожником.

Барон, однако, расхохотался. Рассмеялись и остальные. Княгиня раза три повторила мои слова.

Как много переменил сей ответ в моей судьбе здесь! Я тотчас была принята в кружок. Теперь д,Антес поглядывал на меня не без любопытства, и Мэри очень внимательно следила за этими взглядами. Я заключила, что барон ей вовсе небезразличен.

Внимание месье д,Антеса одушевило меня, и право, я была остроумна неожиданно для себя.

- Кто этот барон д,Антес? - спросила я тетушку уже в карете.

-О, месье д,Антес - воспитанник голландского посла барона де Геккерна. Говорят, истинный отец его - сам голландский король. Уж не знаю, как этому верить, но молодой барон - один из первых при дворе кавалеров сейчас. Ему благоволят государь, государыня, все вельможи. Ведь он и тебе понравился, верно?

- Не знаю, - честно ответила я. - Он обаятельный.

- Ах! Не то, милая, слово! Впрочем, ты ребенок еще. А как тебе княжна Мэри?

- Она была холодна со мной.

- В самом деле? Я заметила, она с интересом на тебя смотрела. Кстати, ты была очень мила, - я и не ожидала...».

Спустя два дня Алина поняла, что все время думает о молодом бароне. Все занимало ее в д,Антесе: его красота, дерзкая и нежная одновременно; тайна его, возможно, царственного происхождения; необычайная привязанность к нему посла Нидерландов, - человека, по слухам, холодного, злого. Но больше всего волновало ее отношение барона к Мэри. В том, что д,Антес любим, Алина не сомневалась. Но любит ли он княжну? Все существо Алины было сосредоточено на решении этой загадки.

Наконец, барон явился Алине во сне, - явился невнятною, бледною тенью. Но сердце ее угадало: он!

Огромный мир открылся ей, но она должна была скрывать свое чувство!

Из дневника Алины: «Через неделю мы снова поехали к Барятинским. На сей раз барона там не было.

Тетушка разговорилась с княгиней. Мэри же было велено развлекать меня.

Она достала с этажерки большой альбом в зеленом сафьяне, с золотым обрезом. После моего первого бала я также смогу завести такой вот альбом. Мои гости будут писать и рисовать в него. Ах, это так интересно! У Мэри уже большая коллекция. Старый поэт Жуковский очень тонко изобразил там средневековый замок. Князь Вяземский написал мадригал: «Наша Мэри - просто пэри» и подписал: «страждущий мусульман». А на отдельной странице булавкой в виде стрелы приколота записка Байрона к какой-то даме.

Сперва княжна была настороженно холодна Но я разговорила ее вопросами, которые льстили владелице этих сокровищ. Я, кажется, снова была остра. Какой-то бесенок шептал мне: «Сломи ее, понравься ей!». Мне и в самом деле страшно хотелось понравиться этой гордячке. Отчего? Душа будто чувствовала близость чего-то. Впрочем, чего? Я не знаю...

Мне хватило ума посмеяться над шаржем, изображавшим месье д,Антеса с длиннейшим носом и усами, точно у крысы.

- Вот мужчина, которым я никогда бы не увлеклась! - заметила я.

- В самом деле? - княжна, похоже, обиделась и отодвинула от меня альбом.

- Конечно! Он слишком хорош для мужчины. Он любит себя, наверно, больше всего на свете.

- Вы мало знаете барона... Но он вам хотя бы нравится?

- Зачем? Я думаю, нужно увлечься лишь тем, в чувствах кого можешь быть уверена. Месье д,Антес слишком блестящ для меня.

- Вы скромнее, чем это нужно для счастья, - заметила Мэри, но голос ее стал теперь куда как теплее.

- Мне кажется, каждый молодой человек способен забыть себя, - настойчиво продолжила Мэри. - Забыть себя или хотя бы увлечься сильно, - а там... Там все решит случай, судьба; наконец, привычка.

- Вы не мечтательны, - заметила я.

- Вы также трезвы ужасно! - возразила княжна. Мы пристально посмотрели в глаза друг другу и рассмеялись.

Проболтали мы затем часа полтора. Теперь, когда все предубеждения ее рассеялись, Мэри была добра, беззаботна. Я поняла: ей приятно умно болтать, - ведь это так редко нам выпадает.

- Жаль, - сказала она на прощание. - Что мы можем видеться, только когда старшие этого захотят. Но давайте договоримся: мы будем писать друг другу?

- Конечно, Мэри!

И хотя тетушка - вовсе не близкая подруга княгини и являться к ним в дом часто нам неуместно, - к счастью, недавно завелась у нас городская почта. Отправленное утром письмо ввечеру непременно будет у адресата. Право, нас с Мэри ждет целый роман в письмах. Ну не смешно ль? А впрочем, очень ведь мило...»

Заметы на полях: «После Наполеоновских войн стиль жизни, равно как и моды, изменился разительно. Теперь уже не суровый воин в мундире и сапогах и его добродетельная подруга в строгих «античных» платьях, а ловкий делец и «воздушная» мещаночка определяли облик общества. В маленьких гостиных, оклеенных темными обоями, среди пестрых ковров и этажерок с горами безделушек, под теплые звуки Шуберта и Шопена, разворачивались семейные драмы вокруг наследств, выгодных браков, бизнеса и карьеры, - все то, что дало неисчерпаемые сюжеты Диккенсу и Бальзаку. Русская знать послушно перенимала дух парижских кокоток и лондонских буржуа. » (Н.В.Казарин, «История европейской моды»)

Из письма Мэри к Алине: «Итак, моя дорогая, вчера у Всеволожских случился бал. Я нарочно пишу «случился», потому что в их доме случайно все, от мебели до хозяев. Кажется, в комнаты ворвался вихрь и замер там навсегда, - до того там все безвкусно, нелепо и странно. Все блестит золотом, так что начинаешь всерьез опасаться: вдруг и к ужину золото подадут?

Ну да бог с этими Всеволожскими! Помнишь ли ты мое признанье, что было позавчера? Увы, я люблю барона, и это дает мне почти сладостное право ревновать его. Пусть глупцам кажется это смешным, но я ревную его ужасно!

Ты была права, моя дорогая: он слишком - ах, слишком! - в моде. Он танцевал с Козицкой, с Лопухиной и с этой Фифи Толстой. Правда, со мною он танцевал самое главное - мазурку, и мы очень мило болтали. Мило! Но так же мило он болтал, вальсируя, с этой несносной Фифи. Я знаю, у нее красивые ножки. Но где же, мой свет, у ней голова?!

Во время мазурки я, между прочим, сказала, что все мужчины вульгарны: они презирают женщин, любя в них лишь внешнюю красоту. Он возразил, заметив то же о женщинах.

- Но вот вам пример, он рядом, - заметила я. - Угадайте, о ком я. Муж - жуткий урод и немолод, жена молода, красива, хоть и глупа. И любит его, верна ему! Даже странно...

Барон рассмеялся:

- Я знаю, о ком вы говорите, княжна. Но кто вам сказал, что жена верна?

- В этом нет никаких сомнений, - если вы угадали, конечно...

Тут мазурка кончилась. Барон подвел меня к маман. Странно, почему он мне не ответил?.. А впрочем, у страха глаза велики: он знает толк в жизни, но он человек здравого смысла. Влюбиться в женщину там, где нет никакой надежды кроме, быть может, минутной связи, и существует прямая опасность, - зачем? Неужели он просто тщеславен?».

Прочтя это, Алина задумалась. Барон тщеславен? К чему? Он ведь итак красив, мил, - всегда, кажется, весел. Человек, мало заметный в обществе, нередко жаждет признанья. Но зачем стремиться к тому, что уже имеешь?..

С этих пор характер д,Антеса занял мысли Алины больше даже, чем его судьба и внешность. Впрочем, и внешность барона смущала ее. Смущала, - не восхищала. Алина и представить себе боялась, что способна пробудить чувство столь блестящего молодого человека.

Она стала лукавить с собой. Алина твердила, что д,Антес - повеса, а он вел себя осмотрительно и прилично. Она замечала другим, что д,Антес неумен, - а он блистал метким своим остроумием. Она находила его недобрым, - а он шутил добродушно, хоть свысока. Он был свободен, естествен, прост, - он не хотел, не умел притворяться! Он... Короче, Алина страдала.

Она осторожно расспрашивала Мэри о тайном своем тиране. Ах, та вполне доверилась ей, - и это тоже глубоко задевало Алину. Итак, в ней даже не помышляли соперницу! Иногда в глазах Алины стала мелькать колкая, раздражительная ирония. Мэри удивлялась, настораживалась с минуту. Но так увлечена была своим чувством, что доверилась Алине вполне.

Из письма Мэри к Алине: «...И вот теперь решено: посол де Геккерн подаст прошение своему королю об усыновлении барона д,Антеса! В этом скрыт, конечно, курьез: родной папенька Жоржа жив и здоров. Однако Жорж уверен, что старики сговорятся. И тогда мало кому известный провинциальный дворянчик д,Антес станет членом одной из самых блестящих фамилий Нидерландского королевства. Воистину, достойное Жоржа имя!

Правда, я виду не показала, что рада, и весь вечер смеялась над несчастным, у которого два отца.

- Один меня лишь родил, другой - сделает человеком! - возразил Жорж не без пафоса. Эти французы бывают уморительно красноречивы, ты не находишь?..

Впрочем, разве д,Антес не прав? Господин посол и впрямь делает для него слишком много! Это и умилительно. Барон де Геккерн сказал мне как-то, что прожил жизнь лишь затем, чтобы встретить Жоржа. Ах, как сияют его глаза, когда он смотрит на своего - без пяти минут - сына!..

Право, трогает это.

А кстати, ты знаешь, д,Антес угадал, о ком говорила я на бале у Всеволожских. Вчера, на рауте у Воронцовых-Дашковых (молодая графиня мила, но как-то порывиста слишком), - так вот, Жорж указал мне глазами на ту пару. У него было при этом такое нежное, такое счастливое, такое милое лицо! Неужели он так радовался, что проник в мои мысли?

Ну а ты, - ты сама догадалась, на кого указал мне Жорж?

Да, и чтобы не забыть самое главное: боа, кажется, выходят из моды, а зимой они будут просто смешны. Ты все бьешься над своим бальным платьем, - так помни же это!

Целую, Мэри.»

Из дневника Алины: «Она зовет его Жоржем! Не стесняясь, по имени его называет! Дал ли он ей особые основания для того? Ах, вряд ли, иначе она б написала.

Зачем я так мучаюсь? К чему? Нечего и надеяться, - глупо, глупо! Остается наблюдать ее счастье. Месяцев через шесть они поженятся, - и я буду поздравлять их! Бедный тот урод, муж прекрасной жены, - как я его понимаю! Он должен от ревности страдать непрестанно. Впрочем, поводов для ревности нет у него: супруга ему верна. Так пишет Мэри.

А мое положение еще ужасней: я даже не смею заявить мое право на чувство! Я безгласая по судьбе...»

Алина не могла уже оставаться в комнате. В темноте, натыкаясь на предметы, стала она спускаться в нижние комнаты. Там, в парадных покоях, было просторней, дышалось легче, и ей казалось, что одиночество не будет давить ее.

Дом спал. Вот она оказалась в зале. Узкие щели света от уличных фонарей, сжатые шторами, лежали на бледном паркете. Пылинки кружились в них. Снег падал за окнами слепою белою пеленой.

Алина не задержалась и здесь, прошла еще две гостиные, и вдруг... (Эти невинные «вдруг» в романе - всегда натяжка. Но это ведь было, было!). Короче, вдруг услыхала она странный, хлопнувший звук... И еще... И снова... И опять...

Алина замерла и минуту стояла недвижно. Кто-то аплодировал среди ночи, - нервно, прерывисто, реденькими хлопками.

Она пошла на звук, пересекла прихожую и большую, пустынную приемную. Узкая полоса света перерезала Алине дорогу: дверь в кабинет была приоткрыта.

Алина подкралась и притаилась на самом пороге, скрытая толстой портьерой.

Кабинет освещен был настольною лампой, разметавшей свет по потолку и по столу, белому от бумаг. Пламя в камине трещало, - тени по комнате прыгали от живого огня; корешки книг точно искрились; картины мерцали лаком холстов, тяжким золотом рам; бюсты на шкафах, казалось, гримасничали, смеялись.

Человек в тяжелом халате кружил по ковру, подбегал то и дело к столу, наклонялся над ним близоруко и тотчас почти отскакивал, - и снова кружил, все кружил по ковру, похлопывая в ладоши на поворотах.

Лицо человека было бело, волоса разметались, глаза исступленно горели.

Алина не верила глазам своим: дядюшка Сергий Семенович бегал по кабинету, как сумасшедший!

Наконец, дядюшка устал от стремительных своих эволюций, упал на диван и замер на нем в косой, неудобной позе, сжавши тонкой рукой подлокотник.

Алина постояла еще с минуту, потом бесшумно вернулась к себе и забылась тотчас тяжелым, без сновидений, сном.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из дневника Алины: «Утром дядюшка рано уехал. Тетушка всегда встает за полдень, дядюшки нет уже дома, а я пью мой шоколад в столовой одна, в десять часов. Итак, дядюшки я сегодня не видела, а жаль: какой не выспавшийся и злой у него, должно быть, вид!

Странно: вчера я видела совсем незнакомого мне человека, - лицо злобной, раздавленной фурии, - лицо, которого я и представить себе не могла.

Что же случилось?

Невольно я отвлеклась от моих печалей. В самом деле, я так мало пишу здесь о людях, которым обязана всем. А дядюшка с тетушкой заслужили подробнейшего портрета.

Дядюшку, правда, я где-то уже описала. Добавлю только, что он всегда очень прям, очень вежлив; движенья его как бы змеятся; дядюшка очень умен, по слухам. Иногда бывает он суетлив, но это редко и как-то всегда внезапно. Обычно дядюшка важен и перед тем, как выйти к гостям, выпрямляет свой стан немножечко театрально. Впрочем, могу ли я осуждать его? Он мой благодетель...

К нему приезжают чиновники, нередко совсем молодые. В эти часы двери приемной и кабинета затворяются плотно, и все слуги ходят на цыпочках, так что даже дворник, наверное, догадывается, что сейчас вершатся судьбы отечественного просвещения и науки.

Но боже мой, какая, должно быть, там скука царит!..

Тетушка смугла, полна; большая болтушка и вряд ли, конечно, умна. Впрочем, и она благодетельница моя.

Любят ли они друг друга? Не знаю. Часто утром тетушка бывает не в духе, - бранит прислугу, меня, весь свет. Но стоит заехать какой-нибудь знакомой даме - и дурного настроения как не бывало!

Счастливый характер!

Все виденное ночью так меня раззадорило, что сразу после завтрака я, пользуясь полной пока свободой, пошла на место происшествия.

В комнатах подметали, проветривали. В кабинете форточка также была открыта. При утреннем сером свете кабинет выглядел будничным, скучным. Бумаг на столе не было.

Я еще раз осмотрела комнату, что казалась мне этой ночью такой зловещей. Бледно-зеленые стены, темно-зеленый ковер и портьеры, мебель золотистой карельской березы; камин, полный серой золы. Над диваном - большой портрет, который всегда казался мне то таинственным, то смешным. На нем изображен был молодой красивый хохол в живописной своей одежде, с большой бандурою на коленях. Хохол сидел подбоченившись, лихо, - но черты лица его были мелки, хотя миловидны, а фигура казалась слишком хрупкой для простого мужлана.

Я знала: это был портрет Семена Уварова, отца дядюшки. При дворе Екатерины слыл он чем-то в роде шута, и звали его и ласково и насмешливо «Семушкой-бандуристом». Отчего дядюшка, человек щепетильно-гордый, держал портрет у себя в кабинете?

Я стала разбирать дядюшкин характер, но так ни до чего не дозналась.

Слава богу, скоро мы свиделись с Мэри, и я все рассказала ей.

- Мне это ясно, как день! - объявила Мэри. - Твой дядя самолюбив ужасно. Ему приятно бесперечь напоминать себе и другим, что вот он, сын безродного шута - теперь министр и вельможа. Как сладостно любоваться ему на портрет в часы своих успехов! Романтическая душа у твоего дядюшки, свет мой Алина! Впрочем...

Я видела, как оживилась Мэри. О, ей приятно сплетничать, - но я сама подала ей повод к тому. И я не раскаялась!

Итак, жизнь этого человека представилась мне довольно ясно. Сын лейб-гренадерского офицера (что не мешало тому быть по призванию бандуристом), Сергий Семенович оказался крестником самой Екатерины Великой! Злые языки приписывали дядюшке другого отца, - одного из вельмож Екатеринина века. В самом деле, с какой бы стати крестила царица отпрыска безродного офицера? Впрочем, кто знает истину в этом свете?

Уже 17-ти лет Сергий Семенович назначен был камер-юнкером, а юность провел при наших посольствах в Париже и Вене. Брак его с тетушкою моей, графиней Екатериной Алексеевной Разумовской, в полном смысле составил его фортуну. Нет нужды, что тетушка старше его: она богата, она была дочь министра народного просвещения, она принесла дядюшке земли, связи. И вот уже два года дядюшка - сам министр.

Мэри сказала, что его хвалят: государь им доволен.

Затем она посмотрела на меня испытующе, улыбнулась и вдруг заметила, почти смущаясь:

- Но ты, конечно, не знаешь...

- Чего?!

- Видишь ли, моя дорогая, месье Уваров немножечко был смешон месяца два назад...

- ?

- Ведь Шереметевы вам родня?

- Конечно!

- Так вот, молодой Шереметев заболел в конце лета, и преопасно. Все думали, что он при смерти... Короче, твой дядюшка немного поторопился, еще при жизни его опечатал все имущество графа, а молодой негодяй возьми да и выздоровей! Печати пришлось снимать... И уж не знаю, как объяснился месье Уваров с графом... Кажется, Шереметев к вам не ездит теперь?.. Все очень смеялись... Да это ли одно? Сергий Семенович, говорят, и дрова казенные употребляет, и слесарей казенных для своих домашних нужд использует. Вот уж не думала, что он так, бедняжка, в средствах стеснен!..

Я покраснела: дядюшку обвиняли почти в воровстве.

- Оставим это, - мягко сказала Мэри, кладя руку на мою. - Свет зол; сплетня - пища его. Поговорим о наших делах. Так ты угадала, о ком говорил мне давеча месье д,Антес?

- О ком же?

- А вот не скажу! Будешь выезжать - сама увидишь... А пока Жорж меня вовсе не радует, - сказала Мэри без видимой связи. - Он стал беспокойный какой-то. И что он бесится?

- Бесится?!

- Ах, нет же, конечно! Просто рассеянность его мне не нравится, и вот уже третий день он к нам носа не кажет...

- К параду готовится? - сказала я с невольной надеждой.

- О чем ты?! Какой парад? На улице зима, через три дня Новый год. Среди сугробов парады - нонсенс!

«Нонсенс», «вульгарный», «тиран» (теперь уже даже «изверг»), - вот «слов модных лексикон», который Мэри употребляет так свободно, так всегда кстати.

Что значит - выезжать!

А я... «Ничем мы не блестим.»...

Итак, что же творится с месье д,Антесом?».

Из письма Мэри к Алине: «Вчера говорили мы о дядюшке твоем, а сегодня все разъяснилось с ночной беготней его. Верно, в руки ему попал пасквиль в стихах известного нашего Пушкина «На выздоровление Лукулла». Не знаю, имело ли смысл вспоминать уже полузабытое светом, но наш великий поэт рассказал очень красочно о сей оплошности твоего дядюшки.

Посылаю тебе это изделие ядовитой российской музы. Несчастный урод! Он нажил себе злого, опаснейшего врага.

Что до месье д,Антеса, сегодня он явился ко мне с видом побитой собаки. Но молчит о причинах долгой отлучки, изверг!

Бог мой! Отчего мы, женщины, так несчастны? Должны терпеть свободу этих несносных мужчин, которые лишь временами вспоминают, что они наши «рабы», что готовы (по их словам) жертвовать ради нас своей жизнью?

Лживые негодяи!

Итак, я от души дуюсь и готовлюсь к придворному маскараду, что будет дан послезавтра, в первый день Нового года.

Ждут грандиозных торжеств.»

А.С.Пушкин

НА ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ ЛУКУЛЛА

(Подражание латинскому)

Ты угасал, богач младой!

Ты слышал плач друзей печальных.

Уж смерть являлась за тобой

В дверях сеней твоих хрустальных.

Она, как втершийся с утра

Заимодавец терпеливый,

Торча в передней молчаливой,

Не трогалась с ковра.

В померкшей комнате твоей

Врачи угрюмые шептались.

Твоих нахлебников, цирцей

Смущеньем лица омрачались;

Вздыхали верные рабы

И за тебя богов молили,

Не зная в страхе, что сулили

Им тайные судьбы.

А между тем наследник твой

Как ворон, к мертвечине падкий,

Бледнел и трясся над тобой,

Знобим стяжанья лихорадкой.

Уже скупой его сургуч

Пятнал замки твоей конторы;

И мнил загресть он злата горы

В пыли бумажных куч.

Он мнил: «Теперь уж у вельмож

Не стану нянчить ребятишек;

Я сам вельможа буду тож;

В подвалах, благо, есть излишек.

Теперь мне честность - трын-трава!

Жену обсчитывать не буду

И воровать уже забуду

Казенные дрова!»

Но ты воскрес. Твои друзья

В ладони хлопая, ликуют;

Рабы, как добрая семья,

Друг друга в радости целуют;

Бодрится врач, подняв очки;

Гробовый мастер взоры клонит;

А вместе с ним приказчик гонит

Наследника в толчки.

Так жизнь тебе возвращена

Со всею прелестью своею;

Смотри: бесценный дар она;

Умей же пользоваться ею;

Укрась ее; года летят,

Пора! Введи в свои чертоги

Жену красавицу - и боги

Ваш брак благословят.

Здесь мы отступим на минуту от повествования и покружим мысленно над панорамой тогдашнего Петербурга. Мы увидим плоские блеклые пространства снегов, льда и неба; унылые ряды совсем невысоких, на современный взгляд, зданий; кое-где шпили; кое-где площади, пустынные и немые; кареты и сани на Невском; спешащих прохожих в цилиндрах и киверах; тоску какого-то зеленоватого, льдистого цвета на всем. Как нежные цветы на подоконниках - лишь детские, женские лица. Край суровый и обреченный.

Но где-то здесь жаркой жилкой бьется жизнь Пушкина.

Мои герои смотрят на него иногда пристально, ожившие мертвецы. Смотрят, не понимая.

Заметы на полях: «Историк С.М.Соловьев пишет об Уварове: «Он был человек с бесспорно блестящими дарованиями..., но в этом человеке способности сердечные нисколько не соответствовали способностям умственным. Представляя из себя знатного барина, Уваров не имел в себе ничего истинно-аристократического; напротив, это был слуга, получивший порядочные манеры в доме порядочного барина, Александра I, но оставшийся в сердце слугою...» В молодости Пушкин и Уваров были членами литературного кружка «Арзамас», но в 30-е годы пути их разошлись окончательно. Уваров пытался навязать Пушкину роль придворного поэта и свое покровительство, Пушкин был этим очень задет. Глубокая неприязнь обоих друг к другу была всем известна. Пушкин не щадил самолюбия министра народного просвещения, и до сих пор остается неразгаданной та очевидно огромная, если не определяющая роль, которую озлобленный и дьявольски мстительный Уваров сыграл в истории роковой дуэли.» (З.Д.Захаржевский, «Последний год Пушкина»)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из письма Мэри к Алине: «С Новым годом, моя дорогая! Пишу тебе впопыхах; сегодня большой маскарад при Дворе, завтра - у Нессельроде. Весь январь - балы почти ежедневно. Это наказание прямо!

Расскажу же все по порядку.

Итак, в десять утра явились мы нынче в Зимний к торжественной литургии. В церкви присутствовал сам государь и весь Двор.

В час пополудни в Золотой гостиной мы - то есть статс-дамы, фрейлины и дамы городские - предстали перед Ея Величеством с нашими поздравлениями по случаю нового, 1836 года. Государыне нездоровилось и всерьез опасались, что ее не будет вечером на маскараде.

Императрица сидела в глубоком кресле посреди гостиной - тонкая, бледная, прелестнейшая блондинка. Среди мягкого сияния позолоты, вся в бирюзовом, в горностаевой пелерине, она была воплощенная царственность, невзирая на недомогание.

Торжественность минуты преобразила и все знакомые лица. Слева от государыни стоял обер-церемониймейстер граф Воронцов-Дашков с вызолоченным жезлом и круглым, всегда улыбающимся лицом, отчего прозвали его «вечным именинником». Справа - огромный граф Литта, обер-камергер.

И вот Литта (а голос у старика до сих пор громовый) возглашает:

- Статс-дамы Двора приносят поздравления Вашему Императорскому Величеству!

Входит сонмище желтых старух в горностае и с тяжкими шлейфами и кланяется.

Далее:

- Кавалерственные дамы приносят поздравления!..

Входят дамы все больше среднего возраста с розово-серебристыми лентами и орденами св. Екатерины, - и снова поклоны.

Дальше фрейлины в придворных платьях а ля рюсс, с длинными рукавами и с кокошниками на головах, - молодые обычно лица. Среди них - и я.

Мы устраиваемся по обе стороны от кресла Ея Величества. Зрелище живописное, ангел мой!

Потом появляются городские дамы, одетые превосходно, среди них две Пушкины, которых досужие умы считают красивейшими, - графиня Эмилия и Натали. Все они выстраиваются у противоположной стены гостиной.

Дальше приносят свои поздравления мужчины: камергеры, генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, камер-юнкеры, кавалергарды. Черные, красные, белые стройные толпы их, дружно склоняясь по мановению жезла Воронцова, проходят затем в соседний зал.

Среди белой толпы кавалергардов - и он, в алом и белом, с золотой прекрасною головой!

- Мил, как демон, - шепнула мне Мари Мердер и закрыла его от меня своим глупым кокошником.

Я стерпела, я виду не подала, как мне приятно и как досадно.

Ах, еще вчера он выпросил у меня на вечер вальс и мазурку!..

Докучный день тянется, - серый, холодный, ветренный.

Среди камер-юнкеров - и твой знакомец Пушкин, темный в своем черном мундире. Арап неукрощенный! Он надул губы и был приметно недоволен своей участью представляться среди совсем молодых.

Да, жаль мне его жену! Ее спасает лишь ее же природная глупость.

Но могла бы ты жить с этаким вот чудовищем?

Я прерываюсь. Через два часа мы едем на маскарад, и надо как следует подготовиться. Утром я была в белом атласном платье с пунцовым шарфом. Вечером буду в жемчужно-сером. Милая, но тебе следует выбрать розовый, непременно розовый цвет!

Ах, как жаль, что ты еще не будешь вечером во дворце!

.............................................................................................

Продолжаю письмо в два часа ночи. Мы только что вернулись из маскарада. Нас чуть там не раздавили. Народу была пропасть, - говорят, тысяч тридцать!

Для гостей открыли все парадные залы и Эрмитаж. В девять вечера Августейшая фамилия явилась в Концертном зале перед восторженною толпой. Государыня была в бледно-лиловом платье с чудным поясом, усыпанном брильянтами и аметистами.

Все тридцать тысяч гостей, среди которых были даже купцы и чиновники, с любовью теснились вокруг государя, вступившего в десятый год своего царствования.

Я уже сказала тебе, что ограничилась белым платьем и черною полумаской, хотя большинство дам было в маскарадных костюмах.

- Отчего вы не в маскарадном платье? - спросил меня Жорж.

- Я не актерка, - заметила я. К чему изображать из себя бог знает что? - Но скажите, барон, кем бы вы хотели, чтобы я оделась?

Он взглянул на меня вдруг очень внимательно (насколько то позволяла мазурка) и ответил:

- Черным лебедем.

- Черным лебедем? Отчего же именно черным?

Он пожал плечами и ничего не ответил. Барон был очевидно смущен! Как мне польстил этот его ответ! Итак, он видит во мне роковое что-то? Занятно!

Потом был ужин. К половине первого Их Величества покинули собрание.

Провожая нас с маман до кареты, д,Антес как-то странно вдруг оглянулся. Я проследила взгляд его. Он испортил мне вечер: Жорж смотрел на эту безмозглую «красавицу», на Пушкину.

Она ничто; она к тому же и замужем!».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Читатель ошибется, однако, предположив, что письмо сие стало очередной булавкой в Алинино сердце. Барон д,Антес еще царил в душе ее, и все же новое впечатление (молодость, молодость, - и так всегда!) уже два дня сильно развлекало ее воображение.

Из дневника Алины Головиной: «Итак, его зовут Базилем, - Базилем Осоргиным. Я встретила его в приемной у дядюшки. Молодой человек, отлично одетый, стройный, с черными волосами и голубыми глазами, такими яркими, встал при моем появленьи. Я смешалась: в этот час, когда дядюшка у себя в министерстве, приемная обычно пуста.

Не следовало, конечно, заговаривать с незнакомцем, однако он показался так растерян, что невольно мне захотелось ободрить его словами:

- Его высокопревосходительство бывает обычно к трем часам, месье.

Отчего-то (но отчего? - я вовсе ведь не тщеславна!) мне приятно было разыграть роль хозяйки.

- Какая досада, мадмуазель! Он сам мне назначил к половине второго, - ответил молодой человек с искренним сокрушеньем.

Я тронута была простодушьем его. Мы разговорились. Он объяснил мне, что недавно вышел из университета, что матушка его уж месяц как скончалась, отец-генерал погиб в битве под Лейпцигом, а именье вовсе расстроено.

- Если бы не дядюшка ваш, не его участие, мне бы пришлось несладко.

- Давно ль вы знакомы с дядюшкою?

- Меня представили на прошлой неделе, - ответил он и вдруг покраснел ужасно. Сущий ребенок! Захотелось потрепать его по щеке. Но я сдержалась, и вовремя: дядюшка с шумом возник на пороге:

- Мой друг! - вскричал он, вовсе не замечая меня. - Я заставил вас ждать?

Но тотчас сменил тон на министерски важный и указал Базилю следовать в кабинет.».

Алина вернулась к себе. Точно чужими глазами увидела она свою комнату, оклеенную желтенькими обоями, с узкой кроватью, ситцевой ширмою, высоким зеркалом и письменным столиком у окна... О бароне можно было мечтать. Но этот робкий юноша, - он казался таким близким, таким (ну да, да, - это ужасное слово), - таким доступным. Хотелось взять его нежную руку, хотелось сказать ему слово участья...

- Нет-нет! - возроптала Алина. - Это ветреность, боже мой! Я люблю одного барона, - пусть безнадежно, но я люблю! А это, - это совсем что-то другое. Да и может ли понравиться такой робкий?..

Она принялась смеяться, вспомнив его замешательство при виде ее, и, кажется, успокоилась.

Алина подошла к окну, отогнула штору. Зимний день меркнул, небо становилось синей и прозрачней; снег еще резче белел на соседних крышах, в сугробах на тротуаре.

- Я влюбилась, - сказала себе Алина вдруг. Дядюшка, Мэри, даже барон, - все виделось ей теперь таким далеким.

Она замечталась. Разные типы мужчин представились ей. То были военные - юные поручики и седеющие уже полковники; то были и лица гражданские, - но всегда изящные, стройные, благовоспитанные, любезные. И не смотря на разность возрастов и чинов, все они составляли как бы одно лицо. Алина не знала еще любви, и чувства женщины в ней дремали. Она вполне доверяла внушенному впечатленью. Базиль был юн, скромен и мил. Его румяное круглое лицо с нередко тревожным, по-восточному выразительными глазами пленило ее. Алина чувствовала себя к тому же хозяйкою положенья, и это нравилось ей своей надежностью и своей новизной. Гордая кровь предков проснулась в ней: Алине нравилось оказывать покровительство. К тому же она была добра и живо приняла к сердцу положение человека сходной (как показалось ей) нелегкой судьбы. Но главное: «пришла пора - она влюбилась». Несчастный опыт с д,Антесом уже научил ее осторожности в чувствах. Алина не желала страдать, она мечтала о тихом и верном счастье, - она, с детства лишенная семейственного уюта!..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Да, тогда Базиль ей казался судьбой. Между тем, вот-вот она должна была, наконец, «вступить на доску». На светском жаргоне это означало: «выезжать». «танцевать», а также, конечно, «невеститься». И предвкушение новых, увлекательных впечатлений целыми днями занимало ее полудетскую душу. Но тогда она спохватывалась обычно, начинала жалеть Базиля и любила его еще больше, - так ей казалось.

Жизнь, однако, рассудила куда сложнее.

Из письма Мэри к Алине: «Итак, свершилось! Поздравляю, милая, с первым твоим балом! Ты была просто очаровательна в блекло-розовом платье. И что за счастливая мысль - эти фиалки на пелерине!..

Жаль только, что тетушка вывезла тебя впервой к развалине Голицыной. Хотя там был весь Петербург, сам государь, - но тень 95-летнего юбилея, тень могилы, лежала на празднестве. Ты не находишь? Ее этот дом с древними нечистыми мебелями, шестидесятилетние дети и са