роман-хроника египетской ночи
Ex nihilo nihil fit – из ничто ничего не
возникает
Столичного драматурга Вялощекина, толстенького господина с короткими и кривыми ногами, большой, переходящей в лоб залысиной, добрым, облупившимся носом «картошкой» и сизыми до глубины сердца глазами, уже который день мучила классическая депрессия. От кого-то он слыхивал, что уныние надо заливать водкой под огурчик или заедать огурцом под водку, – не всё ли равно? – и решил попробовать. Но пить в одиночестве он не мог, да и не на что было. Почесав затылок розовой лапкой с тонкими пальчиками, драматург решил отправиться к художнику по фамилии Пузатенький.
Живописец жил на окраине столицы в новом доме и ещё не обзавёлся телефоном. Это имело не только свои недостатки, но и некоторые преимущества, ведь к художнику можно было заявиться без звонка – плюс. Но при этом мастера кисти могло не оказаться дома – минус.
«Еду!» – отведя сомнения в сторону, решил драматург и отправился в неблизкий путь.
На Вялощекине была надета купленная у цыган косуха из кожзаменителя с этикеткой «Ориджиналь» на потертом вороте, приобретенные у вьетнамца на Казанском вокзале синие джинсы с нашлепкой «Бугло» на правой ягодице, на ногах красовались черные туфли из свиной кожи – апачи. Остатки белесых кудрей были сплетены в аккуратную косицу, хлеставшую по костлявым плечам, когда он выбегал из квартиры на лестничную площадку. В лифте драматург отметил запахи дешевого болгарского табака «БТ» с примесью листьев подмосковной смородины и карельских опилок. Весь лифт был охвачен взрывами разновозрастного остроумия. Переводные картинки с алогубыми чичолинами дополнялись фразами, которыми часто и в самой непринуждённой форме пользовались окружающие драматурга и виртуозов настенного жанра люди. «Во, прет!» – в этом ряду было самого скромного лингвистического толка и лишь поверхностно отражало страстные натуры жильцов дома.
На
третьем этаже – Вялощекин находился в своем уме и в кроссовках на босу ногу, –
двери лифта медленно распахнулись и на служителя Мельпомены навалился широкой
грудью веселый щенок-сенбернар и неизвестно чем – его невеселая хозяйка в
вельветовом. Спорить было бесполезно и не с кем, и драматург ласково улыбнулся
веселому псу со словами приветствия - вопроса: «Стоит хорошая погода, не правда
ли, сэр?!»
- Месье, - поправила драматурга дама в вельветовом.
- А если у вашего кобеля есть сицилийские корни, то сеньор, а если готов, то херр, не правда ли?
Дама поморщилась всеми складками вельвета и не удостоила драматурга ответом.
На втором этаже лифт снова остановился. Трое парней с развитыми торсами и симпатичными тормозками на маленьких головках дергались под наушниками плейеров и не замечали открытых дверей. Их глаза, ни на ком не останавливаясь, скользили поверх голов сенбернара, дамы в вельветовом и драматурга.
- Обалдеоз! – сказал один из них.
- Иес, май фрэнд, - добавил другой.
- Fuck are you! – дополнил третий, и все трое скрылись за сомкнувшимися дверями лифта.
На первом этаже никто не встретился, и Вялощекин вслед за хвостом сенбернара легко выпорхнул из подъезда в открывшиеся взгляду городские дали.
На улице шел теплый дождь, и пахло глотками портвейна под номером 72. «Гадкий портвейн, – скривился Вялощекин, - что тебе вода с уксусом и никакого толку, только живот вспучивает и ведет по направлению к зарослям сирени. Никакой лирики! Один променаж вдоль грязных помоек родного и такого далекого в эти годы перемен от всякой поэзии города».
Вялощекин с досады чихнул. Но он не был бы драматургом, если бы не выгнулся в позу Анатолия Собчака во главе Санкт-Петербургской мэрии и не стал бы трагическим голосом и с выражением скандировать:
- Шел дождь. По шлюзам Петербурга
Стучала дробь отвергнутой любви…
Драматургу лично понравилось: «отвергнутой», но как продолжить – он не знал. Вялощекин был простым драматургом, а не поэтом и не врожденным оратором и сочинял пьесы с длинными и скучными диалогами главных и второстепенных героев, боровшихся за чистоту помыслов и нравов в отдельно взятом уездном городке. Может быть, это звучит громко, но Вялощекину так хотелось добиться гармонии в окружающей жизни, что он перестал сквернословить за стенами театра и курить дешевые сигареты без фильтра в присутствии дам, – дальше его фантазия не простиралась, и он часто грустил, сидя на застекленной настояниями бывшей тёщи маленькой лоджии и жаловался на жизнь своему шурину, служащему железной дороги. Шурин ловко наливал водку в стопки и пространно, но со вкусом говорил о железных магистралях страны, о единых тарифах на перевозки, ГКО и прочих столь же мудреных вещах, а потом звал в общежитие Мосэлектротранса!.. Было что вспомнить после посещения этого транса…
Накануне передавали сводку погоды. В ней значились две буковки «В» и «Н», что являлось антициклоном и циклоном на языке метеорологов. Вялощекин в этом слабо разбирался. Сосед дядя Леша, бывший летчик, научил его так различать эти два погодных условия: буковка «В» – выруливай, она есть хорошая погода, а буковка «Н» – не выруливай. Сегодня явно стояла погода «не выруливай!»
Вялощекину на погоду было наплевать. Он помнил комментаторшу с фигуркою латинской буквы «S», у которой слегка подёргивался зад на фоне теплых и холодных фронтов и сквозь белую сорочку проступали коричневые камышинки вызывающе крутой груди.
С погоды Вялощекин перестраивался на эстетику и наслаждался свежестью портняжного дизайна под музыку Вивальди.
- Вялый! – заорали откуда-то из подворотни.
Вялощекин нервно огляделся и никого не узнал. Все окружающие его люди были случайными прохожими и никаких ассоциаций не вызывали. Умение так маскироваться сильно раздражало драматурга. Он уже готов был придти в ярость, но взял себя в руки. У него не было полной уверенности в том, что он сам тут лично ни при чём, что он настолько глух, что не прислушивается к биению собственного сердца или прислушивается, но не слышит его – вообще ничего не слышит, а только различает какие-то гласные и согласные звуки и буквы.
- Да, - ответил Вялощекин.
_ Да? – удивился вызывающий. Ты еще не уверен, старик?
- А, - сказал Вялощекин, сильно щурясь сквозь дождь на солнце. – Это ты, Бобочка?
Названный
Бобочкой бородатый блондин из-за угла вышагнул на драматурга, дыхнул дешевой
закуской и оказался замом ответственного редактора известной громкими
скандалами газеты.
Вялощекин
попытался улизнуть в подъезд, но не успел. Бобочка жестко зажал драматурга в
своих объятиях и потащил к мусорным бакам.
- Ты только посмотри! – Бобочка ткнул пятернею в сторону бомжа, наполовину погрузившегося в мусорные отходы. – Так мы живём, а? Хорошо, а? А ты все Армагеддон, Армагеддон, драматург хренов! Вот тебе ясная картинка нашего мира, честн слово, до мочек ушей ясная!
- Но я еще не пришел к финалу! – возмутился драматург.
- И не придешь! – торжествовал Бобочка. – Ты о чем пишешь? Красоты Эллады и Рима воспеваешь, да? Цицерона прославляешь, и слюни по Афине льёшь, да? Клеопатра, Клеопатра – Антоний, Антоний, да? Но где мира сего презренные, где соль на ладонях усталых, и кровь с сединой на висках, где Тибра ромейского всплески, и Сены ночная волна, где Темзы прощальное пенье, и певчий комарик на коже?
- Тебе не понять, - отбивался, подыгрывая Бобочке, драматург, - здесь - сцена. Там - авансцена, кулисы, галерка, партер. Здесь - любовница на содержании, память о школе, статисты, герои, кассиры, а есть еще милый Помреж, что в драме не смыслит ни черта, а всё помыкает талантом, так часто ремарки бракует и в акты вставляет глоссарии чувств быстролетных.
- Стой!
- Стою! – Вялощекин испуганно кивнул Бобочке. – Что?
- Ничего. Давай куда-нибудь закатимся и по рюмашке портвейнчика, а хочешь – водочки.
- А деньги?
- Денег нет, но есть сильное желанье и чувство юмора.
- Не верю.
- А ты поверь, старик!
Тем временем бомж отоварился в мусорных баках, поплевал на ладони и взялся черными руками за ручки своих полиэтиленовых пакетов с голыми негритянками по бокам.
Двух важных господинов, спорящих между собой, он презрительно оглядел мутными, соловыми от выпивки глазами и торжественно зашагал прочь.
- Каков сукин сын барменталь! – сказал Вялощекин, ткнув Бобочку в грудь грибковым ногтем указательного пальца правой руки. – Ты такими падежами занимаешься? Ну, скажи? Скажи? А? Склоняешь в своих трагедиях?
Ну их к лешему! – с чувством ответил Бобочка. – Это тривиально, но массы требуют!
Да ну? – драматург оскалил оба ряда желтых, но еще крепких зубов: ни блендомед заморский, ни родная зубная паста «Мойдодыр» не помогали, – желтый цвет измены искоренить невозможно было. – Ты думаешь?
- Старик, я тут, что даром с тобой синею, слушаю всякие глупости, прости, а мои читатели ждут откровения судьбы? – в Бобочке проснулось редакторское резонерство, и он попытался изложить свое мнение: – Давай по стопарику!
- Сука ты, - не церемонясь, ответил драматург. – Я уже давно мечтаю по рюмашечке, но ты же гол как сокол.
- Шутишь, старичок! – Бобочка присел на корточки и похлопал себя по бедрам. – У меня для друзей всегда припасено! – он достал из штанов баночку «Петроводки» и поднес к своим близоруким очам, но и при плохом зрении его глаза видели этикетку на баночке и слезились от удовольствия.
- Хватит! – взревел драматург. – Давай сюда, папарацци.
«Папарацци» не удержался на корточках и упал головою в мусорное изобилие.
Драматург, перехватив баночку, выдавил отверстие и с радостью присосался. Никакие красоты мира теперь его не интересовали. Он знал, что с последним глотком придет умиротворение, тело расслабится и наполнится фантазиями, потеряет вес и не будет надоедать ему своей неуклюжестью, а голова станет чистой-чистой, и такие возникнут мысли, что никаких не надо чудес – все придет само собой. После ванили запахнет шоколадом и женскими губами. Ноздри затрепещут, и воскреснут все запахи мира и даже больше – ты ощутишь то, что приходит только во сне тонкими намеками как воспоминание, как блажь, как боль памяти о сладких мгновениях прошлой жизни.
Вялощекин торопился заполнить свою кровь пузырьками алкоголя. Приходило опьянение, но не хватало чего-то самого главного. Но чего?
- Вялый! - Драматурга толкнули в бок. – Ты мне скажи – у тебя в жизни все хорошо? Признайся, старик, - это Бобочка выбрался из мусора.
- В жизни? – удивился драматург. В жизни все хорошо. Вот в нежизни – вопрос.
-?
- Не понимаешь.
- Пытаюсь.
- Представь себе массовку, и все – врут.
- Врут?
- Ну да. Врут, что все хорошо. Врут, что плохо.
- Хорошо, что врут или плохо, что хорошо?
- Не умничай, - обиделся драматург. – Вот так все умничают и врут. Давятся ложью и врут. Вранье у нас как национальная идея или как знамя.
- Да?
- Да. И этому нет конца.
- Конца?
- Конца.
- Какого?
- Опять стебаешься. Ну тебя! – драматург плюнул в мусор – не хочешь, – помолчу.
- Говори, старик. Извини. Говори – до какого конца.
- До скончания века, а, может, и дольше… Ты видел как магнолии под Алупкой цветут?
- Как?
- Просто, но дурман, дурман такой – до Евпатории и обратно по всему побережью.
- Не бывал.
- Твои дела…
- Старик, а ты – эгоист, - всхлипнул Бобочка. – Дай отхлебнуть, честное слово.
Теперь они хлебали по - очереди. Но недолго: - баночка была маленькой, а они – ненасытными.
Баночку водки выпили. До баночки они не молчали, хотя разговор носил хаотичный характер – теперь он вошел в профессиональное, почти литературное русло.
Бобочка горячился:
- Нет-нет, Вялый, ты скажи: как в этой потной атмосфере заниматься искусством? Ты считаешь, что я дерьмом пробавляюсь? Правильно считаешь. На что только не идешь, дабы тираж удержать. Реклама, говоришь? И реклама тоже. Газета – не литература. Политика. Навоз. Дрязги. Но не литература, гадом буду!
- А талант? – спросил драматург, со злостью отшвырнув пустую банку да так, что та звонко забубнила по асфальту своими продавленными боками. – Его куда денешь?
- Если есть, то не денешь, честное слово. Но ты, старик, только послушай! – Бобочка постучал зачем-то правой ладошкой по лысине Вялощекина. – Стараешься, ночь не спишь, всю столицу обрыскаешь, честн. слово. Облазишь. Найдешь какого-нибудь барбоса с тульей. Растревожишь. Раскрутишь. В душу поганую влезешь. Анализнёшь бедолагу по первое число. Такого брандербурга сочинишь, что самому страшно. И что же?
- И что? – почесался Вялощекин.
- Не понимаешь, старичок? – взвился Бобочка. – Редактор, сорочка белая, статейку так расшнурует, что теща ангелом покажется, честн слово.
- И что? – явно заскучал драматург.
- Что тут, говорит, каша-пицца правосудию и тут салат-компот криминалу. Давай, говорит, старик, без этого и без того. Давай, говорит, сексу больше, а прокурорщины меньше. Смекаешь?
- Смекаю, друг ты мой, Бабон, - ответил загрустивший он недопития драматург. – Давай хоть от мусора отойдем, а то бомжикам горизонт прикрываем.
- Во-во, - оживился Бобочка, - давай, а то и редактор, сорочка белая, весь горизонт перекрыл, честн слово.
«Какого Эдуарда Третьего я с ним связался, - подумал Вялощекин. - Теперь до самого похмела не отстанет».
Бобочка, словно читая мысли приятеля, постучал ладонью по драматургову плечу:
- Тужить, брат, пустое дело, честн слово.
Вялощекину надоел этот пьяный и пустой разговор. Отвязаться от газетчика можно было только двумя способами: или попросив взаймы или потребовав гонорар за полгода назад тиснутую в его газете статейку.
- Э-э-э, брат, - выслушав просьбу драматурга, сказал Бобочка, - да ты, никак, улизнуть желаешь? - Глаза проницательного Бобочки наполнились слезами, и он одними губами зашептал Вторую Жалобу Разочарованного египтянина из эпохи Среднего царства:
Кому мне открыться сегодня?
Братья бесчестны,
Друзья охладели...
Алчны сердца,
На чужое зарится каждый...
- Не понял? - наклонил голову драматург, но Бобочка шептал тише шороха осенних листьев, обильно поливая мусор слезами.
- Ты плачешь, чернильная душа?
Бобочка отрицательно помотал пепельными кудрями и, теребя бороду, продолжил:
Кому мне открыться сегодня?
Раздолье насильнику,
Вывелись добрые люди,
Худу мирволят повсюду,
Благу везде поруганье,
Кому мне открыться сегодня,
Кому мне... - в этом месте мусорные баки пришли в движение. Над приятелями выросла спина, похожая на хребет светловолосого хряка. Но хвост хряка был длинной и суживающейся к концу плетью, а если хорошо присмотреться - о боже! - хвостом огромной крысы, которая без труда отодвинула своим крысиным хоботом полный мусора огромный - на половину КамАЗа - бак и четко, слегка грассируя, на чистом русском языке произнесла:
- Мне, Бобочка, без всякого на то сомнения, можно открыться...
Друзей при виде такой гигантской Лариски охватил ужас, а уж то, что та заговорила!..
Крыса села на задние лапы и оказалась на пару голов выше драматурга и газетчика. Левой передней лапой крыса кокетливо почесала брюшко и внимательно всмотрелась в мужчин зорким и, как показалось драматургу, оценивающим, почти женским взглядом. Её непропорционально большие для крысы глаза под длинными ресницами оказались синего с молоком цвета.
Бобочка про себя отметил, что не всякая женщина может похвастаться такими глазами. Еще он разглядел проступившие сквозь крысиное рыльце черты женского лица.
Газетчик, как уже отмечалось, был близорук и не такое еще мог разглядеть в крысе, но у драматурга было отличное зрение, и он ясно видел проступавший в рыжей и мохнатой зверине женский образ.
Обоим мужчинам стало не по себе, но любопытство пересилило страх: откуда могла взяться такая необыкновенная крысофемина и чего ей от них надо? Не есть же она их собирается? А если так, то пусть хоть представится им.
Почесавшись, зверина мотнула кончиком хвоста по жестяному ребру бака и приятным женским голосом, подогнув передние руки-лапки, представилась:
- Баалат!
Драматург первым пришел в себя и дрожащим голосом переспросил:
- Ка-а-ак?
- Ба-а-лат, - по слогам повторила крыса. - Владычица Библа.
- Вла-а-ды-чи-ца? - переспросил Вялощекин.
- Ты чего там лепечешь? - Бобочка вцепился в рукав Вялощекина. - Какого там Библа? Это же... Ты чего, брат? Пили-то тьфу, честн слово. Плюнь и пойдем.
- Тс-с-с, - приложил Вялощекин палец к губам. - Она все понимает.
Крыса согласно закивала симпатичной мордой и даже улыбнулась одними глазами. Вот уже на протяжении тридцати пяти веков она любила понятливых и, как Саргону, царю Аккадскому, покровительствовала сметливым, пока те не уходили к своей судьбе…
День
был в разгаре. Люди, машины, собаки плотной массой бурлили вокруг в своем
обычном порядке, но на мужчин и крысу никто не обращал внимания.
Приятелям уже не терпелось покинуть мусорную площадку. Они робко елозили подошвами своей обувки по загаженному асфальту, но синие с молоком глаза крысы, назвавшейся Баалат, парализовали волю, словно что-то предлагая взамен вместо несвободы.
Усики Баалат при таких её размерах казались прутьями арматуры, поблескивающими сталью на солнце. Живот дамы покрывала белая шерстка, сквозь которую розовыми карандашиками проступали ряды сосков, готовые к немедленному употреблению. Бобочка даже сосчитал, сколько крысят могут одновременно вскармливаться от материнских щедрот: получилось двадцать два. «Да к тому же несколько раз в год», - подумал вспотевший газетчик. И еще много-много разного пронеслось у него в закружившейся голове. Мысли, обгоняя друг дружку, выплескивались в серое пространство и уносились за крыши домов и покрасневшие головы кленов.
Бобочке рядом со зверем было одновременно жутко и приятно.
Судя по выражению лица Вялощекина, тот испытывал похожие чувства.
Оба, не сговариваясь, ждали чего-то очень важного от этой необычной встречи. И это необыкновенное произошло.
Сначала крыса уменьшилась в размерах, а потом превратилась в хорошенькую блондинку с соблазнительными ключицами и острым бюстом, круглой попкой и пухлыми губами. Крыса-женщина до того была соблазнительна, что оба старых сатира минут пять выглядели паралитиками, сглатывали слюну и целиком тонули в синих с молоком глазах, горевших нестерпимым огнем светофора в час пик.
Бобочка потряс бородой: большая крыса - это еще возможно; говорящая большая крыса - тоже возможно; но сначала - крыса, а потом - женщина - как такое возможно?
Вялощекин разделял сомнения Бобочки, но как истинный драматург, он был искренне рад такому развитию сюжета, обещавшего внести некое разнообразие как в творчество, так и личную жизнь, высветив трепетную натуру автора колющим глаза светом рампы.
- Дама, - галантно обратился Бобочка к женщине-крысе, - не угодно ли вам составить нам компанию?
- Угодно! - синие с молоком глаза женщины брызнули искрами аквамарина. - Слово за вами, кавалеры! Я в вашем полном распоряжении. Действуйте!
Женщина протянула мужчинам ладони и так улыбнулась, что на ближайшей клумбе желтые головки топинамбуров разом качнулись и кокетливо свесились в ее сторону длинными и стройными шейками.
Шарман! - только и произнёс Вялощекин. - Здесь много чувств, а слов, сударыня, не надо!..
-
Стоп! Стоп! Не верю. Свет! - заорал Помреж. - Вялощекин, детка, ты самый неубедительный
у себя в пьесе. Провал! Опять провал! Чем детей кормить? Фантазии, фантазии!
Что это за бедные фантазии? Крыса! Что нам дальше делать с этой крысой?
Двадцать два соска - доить что ли? С бабой-то знаем - что... Да было это, было.
Надо необычного! Выдержав паузу, Помреж произнес по слогам: - Не-о-бы-чно-го.
Понятно, детки? Воображение ведь богаче жизни - шпрехаете?
Соратники по искусству низко наклонили головы. На них жалко было смотреть. Оба художника как-то сразу поникли и уменьшились в росте. У Вялощекина задергалась поросшая мелкой седой щетиной правая сторона лица и стали сползать с талии синие вьетнамские штаны. Бобочка весь рычал и кусался изнутри: так на него действовали творческие промахи, к которым он относил и неудачи с женщинами. Что было говорить о дамах, когда даже театральный реквизит, вроде рыжей шкуры гигантской крысы, приходилось покупать по сниженным ценам у приднестровских цыган на осенней ярмарке в гоголевских Сорочинцах?
Августовские краски всегда радовали глаз, напоминая о березовых веничках в рубленой бане, о крепком чае с вологодскими сливками, о пышных фантазиях на Кубенском озере с Каменным островом посредине, о тихих монахах в Спасо - Прилуцком монастыре с могилою Батюшкова по соседству со знатными останками купеческого рода Боборыкиных и о многом - многом другом, что только могло придти в Бобочкину голову на охваченном первым осенним морозцем театральном подиуме.
- Вы где или нигде? - прогремел вопрос с небес. - Работать или мечтать, пасюки рвотные?
- Кто-нибудь, дайте глотнуть! - взмолился Вялощекин? - Хоть настоечки клюквенной, хоть коньячку каспийского, хоть первача кубанского.
Все актеры тянули на типажи с великоустюгской литографии: «Царь Василий в окружении своей семьи воспитывает сына Ивана-царевича».
Скучную мизансцену творческой неудачи слегка оживило прибытие ночным парижским экспрессом художника Олега Дулика с талантом псевдособаки, который кусался, но готов был к соитию с крысами любых размеров и расцветок. Техника любви у художника была отлажена до вздутия самых мелких сосудов на прерафаэлитском члене страсти и обожания, стоило только свистнуть и дать команду: «Фас!»
- Фи, какой вы невоспитанный мальчик! - только и могла сказать Олегу одна известная дама, но замерла под его подслеповатым взглядом с высоты четверенек.
- Олежка, - обратился к художнику Помреж. - Покажи этим полудуркам, как надо красиво тонуть в оргазме.
Художник, мужчина на вид тридцати пяти - сорока лет с короткой стрижкой и прыщавым лицом, тряхнул слабым загривком и снял пиджак с брюками, под которыми ничего, кроме тела, не оказалось.
Из-за кулис с камуфляжным покрытием доносилась бравурная песенка: «Комбат-батяня, батяня-комбат...» и смешивалась с волнами эротического одеколона «Баттерфляй».
Бобочка приуныл: в этом году в Подмосковье по причине ураганов, вопиющего атеизма синоптиков и падения рейтинга аграрной партии не уродился картофель. Это раз. Но «два» было занятнее: на московской сцене в этом сезоне пять раз ставили «Гамлета», тринадцать раз интерпретировали «Горе от ума» и сотни раз славили Цезаря. Как во всем этом было не затеряться, как не утратить свои слабенькие способности и не впасть в отчаяние? Кто мог дать на это ответ? Ответа не было. Бобочка даже в Александро-Невскую лавру - в Питер - съездил. Поклонился теням великих, но ответа не было. Запомнилась свежая глина на могиле Товстоногова и дорогие бутерброды с остывшим чаем на Невском. Стриптизерш с голыми грудками и потными подмышками он быстро забыл, хотя и не знал: будет ли еще праздник на его улице, поделился мыслями с драматургом.
Вялощекин нахмурился. Пять «Гамлетов» даже в Москве попахивали перебором. Игра на саксофоне еще могла спасти чутких джазистов, но принца датского не спасала, обрекая на роль изгоя-попрошайки из Мытищ, у которого на дешевые раменские яйца и то не всегда было. Вялощекин любил Штайна, знал и почитал, но не разделял. Вот если бы Иван Павлов предложил бы распластать Петера, то будь-будь - разделали бы, что лягушонка твоего на огородной грядке, а потом бы пустили ток от левой зелененькой лапки до правого серенького уха и наблюдали бы за всякими там рефлексами - вот зрелище! Дергайся, дергайся, ток, на халяву, за счет наивных налогоплательщиков, у которых лапки, ушки и рыльце тоже в тополином московском пушку…
Пока мужчины были заняты высокими материями, женщина-крыса по имени Баалат, выйдя из пьесы в реальность, томилась в ожидании рыцаря крысиного сердца. Шесть пометов в год по двадцать два крысёнка за один раз давали ей на это полное право.
Мужчины любили женщин-самок, а женщин-крыс просто обожали и Баалат это знала отлично. Зануда Помреж её мало волновал. Она приходила на репетиции не из-за пищи, не в поисках работы, не из-за меркантильных расчетов: она искала чуда. Чудо, по её мнению, могло явиться в облике существ Среднего царства, ушедших к своей судьбе тридцать веков назад. Она даже в музей на Волхонке съездила, чтобы поглазеть на мумию в саркофаге, мраморных кошек и бронзовых лисиц, но ничего близкого своему сердцу не нашла. Между каблуков посетителей поднялась на второй этаж. Импрессионисты восхитили её своей отмороженностью и силой половых гормонов, но Баалат осталась глуха к авангардистскому искусству.
Мама царицы происходила из Мемфиса. Старая мудрая мама всегда учила дочь держаться подальше от крысов, хоть и жаждала поскорее увидеть своих внуков и внучек.
Это горестная история, но в пирамиде Хеопса остались косточки крысят первого матери и отца Баалат помёта. Мама - крыса и папа - крыс опились тогда янтарным вином с виноградников Дельты и прозевали первый акт замурования, надеясь на свои острые зубы, но они не рассчитали крепости скальных пород и не смогли вовремя придти на помощь своим деткам. В тот день вставало над Египтом черное солнце Мемфиса и две большие серые крысы плакали человеческими слезами, уходящими в тело пустыни. Траурными цветами по Нилу плыли черные нубийские лилии, выли волки пустыни - аравийские шакалы и песок жесткой сечкою резал полные слез крысиные глаза...
- Черт вас возьми! - орал Помреж. - В стране кризис и нам нужны крутые пьесы - круче крутых яиц и скал Ай - Петри.
- Ты что предлагаешь? - спросил Вялощекин. - Я и так не разгибаю спины.
- Не разгибаешь, а надо круче!
- Так, что круче? Что будет круче нашей пьесы?
- Крысиная феерия! Да так, чтобы без конца и края.
- Пожалуйста, - сказал Бобочка. - Ты нам сначала заплати. С апреля не получали, а сегодня - октябрь, черт возьми и маму крыс вместе с вами.
- Да, да, - поддакнул Помреж. - Вы будете удовлетворены на текущий момент, но шантажировать себя не дам. Я вам не бабуин какой-то, но лауреат премии и отец семейства, не чуждый простых утех. - Волосики на голове Помрежа зашевелились подобно скопищу навозных червей, на худой шее надулись вены и забилось молоточком усталое сердце, рваное ишиасом.
Вдруг сцена покрылась густым туманом.
- А – у - у! – по - волчьему завыли над площадкой. – У – у - у... Осирис!
Вялощекин читал текст: «Мелкий песок рассекал миндалевидные глаза, набивался в рот, достигая горла, жег нежную кожу и застревал в мягких порах. Пальмы устало качали своими широкими лапами и одиноко маячили на фоне остывающих звезд...»
- Стоп! Где это вы у пальм лапы видели?
Вопрос завис в пустом зрительном зале, и на него никто не собирался отвечать.
Вялощекин выругался, плюнул на пол, растер ногою плевок и задумался. Он вспомнил грустную мелодию на батайском вокзале. Там еще такие слова были: «папа-дэй, папа-дэй, коку-даку...» Гудел пышный базар с перламутровыми тушками балыков, раковыми клешнями, пучками бледно-алого редиса, горами астраханских арбузов и маслянистой вороватостью глаз снующего люда. Над базаром высилась зеленая громадина паровоза - памятника.
Папа Вялощекина был старым и почетным железнодорожником. По этой причине всё, что было связано с железной дорогой, вызывало легкие приступы грусти и несильные спазмы желудка, приобщавшие к славной истории отечественного транспорта..
Теперь папы не было. Транспорт захирел. Оставался базар и паровоз-памятник, стоящий неизменно под тёплым весенним дождём в апреле, когда раскрываются огневые головки тюльпанов и высыпают в южных садах бело-розовые созвездия цветущих яблонь; и под раскаленным июльским солнцем, когда от летнего зноя между шершавыми стволами подсолнуха в поле лопается земля, точно спелая дыня, а тяжело загруженные медом пчелы, измазав ножки и брюшко пергой, надсадно работая крылышками, спешат заполнить соты тягучим и липким нектаром, а инфарктники, скатившись с постелей в душную темноту ночи, ловят ртом воздух, как осетры кислород, разорванными в переметах жабрами; и при сентябрьском листопаде, когда лето еще не перешло в осень, но красками осени уже залиты все окрестные виноградники и такой бездонной становится синева неба, что кружит голову до легких приступов тошноты, как от крепкой грузинской чачи натощак; и при унылом декабрьском снеге с дождем, падающим из низких, тяжелых и мрачных облаков, придавивших городские и деревенские дымы к узким тротуарам и козьим тропинкам, когда вселенская тоска даже мастера машинного доения может довести до изысков парижского верлибра, а работника областного управления культуры до яростного запоя за казенный счет, что само по себе еще не означает конца пышным фантазиям нашего народонаселения, падкого до праздной жизни при всяком удобном случае, но живущего большей частью в тяжких, хотя и не всегда праведных трудах...
- Стоять, машина! - грубо вмешался Помреж в мысли Вялощекина. - Опять косишь от армии?
- Какой армии? - не понял Вялощекин. - Здесь же пальмы только что были, песок, Мемфис и базар с верлибром. Да и что это вы себе позволяете? Как деспот какой-то. Какого овоща-фрукта вы нас с моим другом насилуете? - Вялощекин в позе трагического актера опустился на колени под декоративной пальмой из фанеры. - Мы, то есть сначала я один, а потом с этим, - он сердито кивнул в сторону газетчика, - господином, собрались к нашему товарищу по искусству Пузатенькому...
- Собрались? - перебил Помреж. - Ну и что с того? Репертуар сезона утвержден в мае, а сейчас, слава богу, октябрь на дворе, какие вопросы?
- Вопросов нет, - Бобочка обнял друга за плечи. - Ты, брат Вялощекин, не спорь с шефом! Пусть себе репетирует, честн слово, но при одном условии.
Вялощекин вопросительно взглянул Бобочке в глаза.
- Что ты имеешь в виду? - спросил Вялощекин Бобочку.
Бобочка, припав к уху Вялощекина, зашептал:
- Давай все как в жизни делать, а он пусть за нами с камерой незаметно волочится и эту, - он показал краем рыжей с проседью бороды на роскошную женщину-крысу, - с собой захватим, ты как?
- Или она нас, - усмехнулся Вялощекин.
- Кончай шептаться, - приказал Помреж. - Говорите вслух. У меня от трудового коллектива, - Помреж показал рукою на дюжину невесть откуда взявшихся у мусорных баков серых крыс, - секретов нет.
С последним словом Помреж вдруг уменьшился в размерах и сам превратился в крысу, одетую Помрежем и с маленькою японской кинокамерой в передних лапках.
Бобочка с Вялощекиным не успели открыть ртов, как и сами, потеряв рост, стали двумя довольно симпатичными крысами. Причем, у Вялощекина так и осталась косичка на затылке, а у Бобочки также росла на мордочке рыженькая с сединою бородка.
Компанию трех крыс-мужчин дополняла хорошенькая крыса-женщина, уже знакомая приятелям по предыдущей сцене, но гораздо меньших размеров, без важных повадок кинозвезды и царицы, одетая скромно, но со вкусом в платье прет-а-парте безымянного модельера и только по синим с молоком глазам можно было узнать в ней владычицу Библа – Баалат.
Мусорные баки выросли до размеров скифских курганов, которые Вялощекин видел когда-то в юности на Керченском полуострове у поселка с домашним названием Мама Русская.
Вдоль баков подпрыгивал на одной ножке наглый воробей, слегка напоминая голого художника Олега Дулика торчащим хохолком на голове.
Издалека, со стороны углового подъезда надвигалась белая с черными подпалинами на боках бродячая кошка величиной с мадридского быка, выведенного когда-то Хемингуэем в испанских рассказах.
- Пора! – скомандовала Баалат и все трое – Помреж, Бобочка и Вялощекин – кинулись вслед за ней в нору под фундаментом панельной многоэтажки.
Дохнуло подвальной сыростью и еще чем-то таким непередаваемым, но к удивлению Вялощекина теперь эти запахи воспринималось совсем не так, как раньше, когда он был человеком, теперь они действовали возбуждающе и вызывали к жизни глубоко упрятанные в звериной натуре древние инстинкты. Он бежал, теряя волю, за Баалат, все больше и больше ощущая себя крысой…
Тем временем в полуночной империи крыс готовились к парламентским выборам. Предвыборная гонка задела многие крысиные семьи, ждавшие улучшения своей нелегкой подземной жизни.
На первом месте стояла проблема прекращения тяжелых и длительных гражданских войн между крысиными кланами, передравшимися сразу же после падения старинной крысиной династии Белозубов и расстрела семьи Белозуба Пятнадцатого Великолепного на краю канализационного стока Центральных городских бань вместе с докторами, прислугой и придворными звездочетами.
Молодой и нахрапистый клан Краснозубов сразу же захватил городской рынок, морг при областном туберкулезном диспансере, все коллекторы юго-восточных очистных сооружений и подземелье неоткрытой библиотеки Ивана Грозного.
Старый и еще сильный клан Острозубов - некогда самых верных союзников царствующего дома, - не остался в долгу, оккупировав выгребные ямы столичных школ милиции, Большого театра и всех стратегически важных железнодорожных вокзалов – Ярославского, Казанского, Ленинградского, Курского, Киевского и Белорусского.
Самая ожесточенная битва развернулась за метростроевские коммуникации и дамские туалеты в Останкино. Надо было только видеть эту битву титанов. Крысы с севера и запада шли плотными рядами, напоминая одновременно широкими тазобедренными костями конницу Семена Буденного и народных актрис столичных академических театров на юбилейных бенефисах. Священный огонь брато и сестроубийственной войны горел в глубине налившихся кровью крысиных глаз. Пена сладострастия, смешиваясь со слезами и сукровицей, свисала седовато-багровыми клочками с переросших нижних клыков и, заполняя поле битвы, напоминала протухшую на июльской жаре морскую пену у кромки прибоя в Таганрогском заливе под станицей с красивым женским именем Глафировка.
Крысы сражались молча, и это было самым страшным. Они, не предупреждая противника, из канав, переходов, мусорных баков, дренажных труб, колодцев или просто из всяких щелей по-омоновски набрасывались на врагов, пастью впиваясь в мохнатое горло или мягонькое брюшко и рвали сверху вниз так, чтобы от крысиной тушки между расщепленных костей и разорванных сухожилий оставалась одна дымящаяся кровью сплошная рана.
Следующие волны серых крыс уже доедали останки поверженных, смакуя между делом гастрономические особенности своих политических противников.
Один пожилой крыс в генеральской форме времен застоя забрался на трибуну мэрии и оттуда посылал приветы всем пэрам, сэрам, цыганским баронам и норвежским скальдам. Его полная дутого величия мордочка была подсвечена кострами горящих фолиантов из Публичной библиотеки. Крыс - генерал ловко и часто, по - армейской привычке, одним движением левой лапки с тульи, через кокарду по козырьку, переносице и ноздрям проверял центровку военного картуза старого образца. Рядом подпрыгивали на задних лапках крысы помоложе и меньших размеров, но тоже решительные и бравые.
Ниже трибун происходило какое-то броуновское движение толпы, но профессиональный взгляд Помрежа, если бы он был здесь, мог безошибочно уловить хорошую режиссуру всего происходящего.
Между возбужденными крысами в разночинном партикулярном платье можно было рассмотреть ловко снующих эмиссаров из корпорации независимых трупоедов, разбрасывавших листовки фривольного содержания с изображениями хорошеньких обнаженных крыс и куски докторской колбасы с аккуратно встроенными таблетками стрихнина.
Из всех агитаторов особенно выделялся один крыс, по - видимому вожак, у которого огромный и влажный рот жил как бы отдельной от хозяина жизнью, выпуская потоки длинной и незамысловатой демагогии, поблескивая каплями слюны на неярком осеннем солнце.
Наши знакомые проследовали в метро от станции Выхино – бывшей Ждановской – до Лубянки, где сделали пересадку на Красносельско-Фрунзенскую линию в юго-западном направлении и вышли на Охотном ряду – в районе, который с давних времен славился процветающими крысиными колониями с развитой инфраструктурой быта, развлечений и присутственных мест по казенной и представительской части.
Украшением и гордостью Охотных рядов в недавнем прошлом были лавки и склады, торгующие всякой дичью и живой птицей. Молодые крысята знали об этом только понаслышке от старых крыс и каждый раз, пробегая мимо стойко державшихся запахов прошлого, вкусно облизывались.
Одно время даже поговаривали, что может еще возродится былая слава Охотных рядов, что в подмосковных и вообще в лесах средней полосы со времен известных событий апреля - мая 1986 года расплодилось много живности, выдержавшей многочисленные тесты санитарной службы и рекомендованной Министерством здравохранения к употреблению в качестве диетической пищи для всех категорий больных и особенно для голодных, но помешало отсутствие красного вина с крымских виноградных плантаций, коим ученые ВАСХНИЛ предписали запивать жаркое из лесной дичи. «А жаль!» - вздохнул про себя Вялощекин, пожевав губами отравленный бензином прожорливых автомобилей воздух.
- Ты чего там шепчешь? - спросил приятеля Бобочка, галантно придерживая лапкой двери метро для Баалат. - Молишься что ли?
- Молюсь, усмехнулся Вялощекин. - Сейчас кончиком хвоста буду креститься.
- Свят-свят-свят, - Бобочка сделал жалобное выражение лица, - не богохульствуй, брат, честн слово. - И повернувшись к Баалат: - Куда это вы нас ведете, сударыня, позвольте спросить?
Баалат, скинув туфельки и сев на задние лапки, передними лапками поправила усики и, произнеся только одно слово - что-то вроде «увидите», побежала вперед вдоль черного гранитного цоколя огромного здания с уходящими в пустое московское небо желтыми стенами.
Вялощекин бежал следом и так близко от Баалат, что видел розовые, слегка запачканные подушечки её лапок и ощущал частое, но легкое дыхание бегущей, когда та оборачивалась назад.
Бобочка и Помреж старались не отставать, но это им плохо удавалось. Ободранные коготки животных все с меньшей и меньшей настойчивостью чикали по тротуару, а длинные, ослабевшие хвосты теперь простыми тоненькими веревочками волочились за своими хозяевами и были готовы застрять под первою попавшейся мусорной урной, но их не спрашивали и все с большей и большей настойчивостью увлекали в бурлящую страстями крысиных побоищ неизвестность.
За углом желтого здания нашу компанию обстрелял неведомый снайпер. Он бил на поражение то ли с крыши конторы известной нефтяной монополии, то ли из полуразбитых окон ветеринарного лицея.
Баалат при виде пули, разрывшей перед нею асфальт тротуара, вздыбилась, как пугливая лошадь на скачках и резко отпрянула на мостовую по направлению к наполовину раздавленному танковыми траками чугунному люку канализации.
- За мной! - скомандовала Баалат трем крысам осекшимся голосом и первая юркнула в спасительную глубину смердящего подземелья.
Вялощекин, Бобочка и Помреж, обдирая бока, кинулись через расколотые края люка вниз, ожидая встретить мутные волны подземной реки, но к своему удивлению оказались не в холодных потоках сточных вод, серебряно мерцающих в темноте, а на раскаленной поверхности песчаных дюн дикой пустыни под багровым от жары солнечным диском.
«Мираж? Галлюцинации? - подумал Бобочка. - Но откуда эта вонь, словно в клоаке подземной?»
Все крысы остановились, вытянув мордочки по направлению нестерпимых миазмов.
- Что это? - спросил Бобочка у Вялощекина. Тот не ответил. Пожал плечами. Потом кивнул в сторону Баалат:
- Спроси у нее.
Баалат подняла мордочку к солнцу и буднично произнесла:
- Это кладбище рабов - строителей пирамид. Их, уже бессильных, но еще живых, свозят на Дюны Отдохновения и оставляют умирать. Днем - солнце и грифы, ночью - львы и шакалы делают свое дело и вот то - видите, - она кивнула мордочкой, - те белые кустарники на холме - не кустарники вовсе, а косточки несчастных каменотесов с пирамид, гребцов с фелюг и погонщиков верблюдов, славивших владык Среднего царства в вечном хороводе с обеих сторон жизни - света и тьмы. Теперь понимаете?
- Теперь понимаем, - вздохнул Вялощекин. - Мы-то что здесь потеряли?
- Терпение, друзья мои, - сказала Баалат и что-то наподобие улыбки промелькнуло на её крысиной мордочке. - Сначала сойдет сияние солнца - нашего высшего божества Ра - в глубины темного хаоса Тиамту, потом иссякнет постепенно ночь и вы познаете Истину единую и несомненную, вы вкусите аромат Мудрости, и вам откроется ваш день грядущий.
- И век? - хихикнул Бобочка. - Бред какой - то, честн слово. Мне уже, между прочим, эта шкура, - он почесал себя лапками по рыжеватой шерстке брюшка и, сощурившись, посмотрел на солнце, - надоела, да солнце и не солнце это, а сковорода какая-то. - И обратился к Баалат: - Сударыня, что же получается - с огня да в полымя? Наверху башку чуть не расшибли - здесь какой-нибудь зверь кошачий попользует? Как вы на это смотрите, дорогая?
Баалат никак не отреагировала на вопрос. Она встала на задние лапки, вытянулась всем туловищем вверх и застыла в таком положении.
Остальные крысы разместились вокруг Баалат, припав животами к горячему песку и вслушались в шорохи пустынного ветра. Они еще людьми где-то читали о медитации, но ничего в ней не понимали, не проникались сутью вещей и не могли дать отчет в своих собственным чувствах, вызванных тихими подсвистываниями - подвываниями Баалат.
Зверьки доверялись крысе. Помреж еще успевал снимать на кинокамеру «Sony», удовлетворенно поблескивая огромными нижними клыками, которые иногда мешали выбрать нужный ракурс съемок, но безотказно, по мнению Помрежа, действовали на воображаемых ассистентов, актеров, массовку, пейзаж-натуру да и вообще на все - все в этом легкомысленно - недисциплинированном мире. Помреж часто думал про себя, что бог, с лихвой отпустив ему ума и таланта, не помог всем этим воспользоваться. Если у него все ладилось на работе в студии или театре, то обязательно разваливалась семья, дети болели, а жена гуляла с грузинскими коллегами из Кутаиси или с незнакомым экспедитором из Улан-Удэ. Если отношения в семье налаживались, жена погружалась в сад-огород-кухню, дети получали призы за товарный вид, а гулял только он один, то непременно целою чередой следовали творческие неудачи и скандалы с руководством Госкино, в паях которого содержалось его смехотворное количество процентов акций, подверженных колебаниям курса валют и настроений начальства.
Маленькое приключение в пустыне давало пищу профессиональному любопытству Помрежа, который, как любой художник, втайне мечтал прославиться, сняв что-то оригинальноенео в духе Феллини или Кончаловского.
Вялощекину тоже казалось, что еще немного (а особенно сейчас, следуя за Баалат) и он наткнется на свою «Козлиную песнь», «Илиаду» или «Камино Реаль». Призрачная и желанная «Вялощекиниада» часто являлась мастеру по ночам, вернее - под самое утро, когда бери перо и строчи себе в собственное удовольствие. Зевнешь, поленишься, и нет уже ничего, всё - сон хрустальный, дымка над рекой, полёт шмеля за кирпичной кладкой. Какие во сне являются мудрые и пафосные диалоги, какие сцены, какое оформление задника, какой бал фантазии членов худсовета - не передать! О зрителях - особая речь, когда это уже и не зрители, а знатоки и ценители, обрамленные пурпурно - золотыми рядами кресел, еле дышащие под пламенем люстр и страстей актеров. Сами актеры - эти премьеры, примадонны, короли и королевы сцены - как розы в шампанском, коньяк в серебре, закат в алмазах, рассвет в янтаре - оптом и в розницу на пылающем подиуме искусства. «Одним словом или двумя - рахат-лукум, - облизнулся Вялощекин, - жаль, что во сне, не, успеешь за перо схватиться, как все тает за пределами сознания, оставляя горький привкус миндаля...»
Вялощекину казалось, что он кричал во все горло, но на самом деле он издавал тихий скрипящий писк и одна Баалат могла улавливать волны такой низкой частоты колебаний. При этом по её женской шкурке - всем эрогенным зонам - проходил легкий озноб и ей хотелось успокаивать мужские тревоги или даже станцевать самбу, тесно прижавшись тугими сосками и мягкими бедрами к партнеру, томя и завлекая несчастного в омут своих синих с молоком глаз, а может и не прижимаясь, а может и не томя, но так сильно и так сразу, чтобы парить им в полете любви, сливаться с небом, солнцем, пустыней и даже с хаосом Тьмы, чтобы постичь единое и несомненное.
Волнение Баалат передавалось всей компании. Дрожь каждого вошла в общий резонанс, поднимая ветер.
То ли от этого, то ли еще от чего вздрогнули дюны и пришли в движение, обнажая пласт за пластом культурные археологические слои с черепками, костями, дротиками и прочим ископаемым имуществом.
Баалат не только медитировала, но и руководила действом. Она спросила у Вялощекина, хотел бы он видеть своего далекого пращура - двойника. Тот согласно кивнул в ответ и через мгновение уже оказался в целой компании своих двойников, которых Баалат выстроила в длинную очередь. Во главе этой колонны стоял получеловек - полуобезьяна. И если бы не трагедийная поза и не пещерный реквизит, то не просто бы пришлось с идентификацией волосатого родственника, у которого при виде четверки хорошо упитанных крыс сразу же потекли густые слюни. Но, встретившись взглядом с глазами Баалат, получеловек сразу поник и в скрюченной позе, касаясь длинными лапами - руками песка, приковылял вплотную к Баалат, которая лишь слегка задела его хвостиком. Легкого касания хватило, чтобы этот пращур Вялощекина обратился в обезьяну с массивной нижней челюстью и стальным, бессмысленным блеском в глубоко посаженных глазах.
- Во-во! - завопил Бобочка. - Этот больше похож на тебя, старичок, честн. слово. Ты только глянь: глаза-то, глаза-то твои. Так и буравят. И главное - без смысла!
Вялощекин нахмурился. Надул щеки. Сделал вид, что внимательно осматривает мохнатые конечности обезьяны. При этом Вялощекин думал, что неплохо бы иметь такой мощный торс и ручищи, чтобы капусту в рюкзаке с дачи таскать или клюкву с болота выносить в пятиведерном коробе. Можно еще толпу в метро рассеять или милиционера похлопать по красивой бляхе на животе.
Не успел драматург додумать свою мысль, как на месте обезьяны оказалось существо, напоминавшее одновременно ухоженного бульдога с галантными манерами елизаветинского губернатора острова Маврикий и хряка с развязностью самарского коммивояжера.
Благородная бульдожья морда с аристократической брезгливостью рассматривала навоз на своих копытцах и пыталась на правильном йоркширском диалекте цитировать Томаса Стернза Элиота:
Здесь нет воды, лишь камни,
Камни и нет воды и в песках дорога
Дорога, ведущая в горы
В горы камней в коих нет воды
Бульдог цитировал, а нижняя поросячья часть зверя вздыбливала копытами песок и вертела хвостиком в знак несогласия.
Из Элиота Вялощекин помнил что-то про «мертвых гор пересохшую черную пасть», но не стал вмешиваться в монолог зверя. Ему любопытнее было найти хоть какое-то сходство двух половинок монстра с ним, Вялощекиным.
Первое
сходство - знание Элиота. Раз. Но что бульдожьего в нем, утонченном эстете и
знатоке театрального жанра, воздвигщего себя на жертвенный костер драмы не
только как сценического искусства, но, прежде всего, как духовного смысла, как
факта бытия во Вселенной? Ясно, что почти ничего. Разве что - и то самую малость
- кобелиный восторг перед плотными, словно надутыми ляжками и длинным, розовым,
провисающим лопатой между сахарными клыками языком, сиреневой поволокой влажных
глаз самки. Но не более! Остальное - грубая клевета на его Вялощекина,
трепетную натуру.
Баалат понимала, что сейчас творится внутри Вялощекина, но ей хотелось большего. Она жаждала, чтобы хряк с бульдожьей головой пробудил спящие в Вялощекине древние инстинкты и заставил усомниться в божественном происхождении человека. Ради этого крыса натравила бульдого-хряка на историческую очередь Вялощекиных.
Взбесившийся и голодный зверь рвал одну формацию за другой. Сначала он расправился с косоглазым египтянином, напоминавшим Вялощекина на батумском пляже десять лет назад, когда театр наградили высшей милицейской премией за художественное разоблачение кооператоров неленинского стиля. Все актеры были с получеловеческими лицами - масками, взятыми напрокат в Пушкинском музее. После спектакля их как - попало наградили и они разъехались на летние каникулы. Вялощекин угодил в теплый и винообильный Батум и жил там у одного грузинского философа, который считал, что любовная страсть убивает в человеке разум и отдаляет от бога. Вялощекин слабо сопротивлялся, пил молодое вино и закусывал брынзой. Тогда не было конца их спорам, как и молодому вину в бочках старого мудреца.
Обессилев от вина и споров, Вялощекин шел на пляж, вдыхал йодистый, с парами нефти морской воздух и загорал так, что стал напоминать египтянина на поливе финиковых пальм.
Теперь этого египтянина с лицом Вялощекина рвали бульдожьи челюсти, и капли египетской крови томатным соком покрывали песок. Египтянин уже не сопротивлялся, приседая все ниже и ниже - до тех пор, пока окончательно не погрузился во внутренности песчаного бархана и только розовое пятно на песке еще напоминало о погубленной душе.
Следующий за египтянином в очереди римлянин не стал спокойно дожидаться своей участи. Он взбунтовал всю толпу Вялощекиных, обратив её чуть ли не в регулярное войско императора Нерона, готовое разорвать полу - пса и полу - хряка голыми руками, не обрати Баалат всех воинов в каменных истуканов.
- Вот так всегда, - сказала Баалат. - Стоит только свести их вместе, - она кивнула на бульдога и хряка, окруженных каменными фигурами, - как они сразу начинают выяснять отношения: никакого трепета детей перед отцами, никакого родства поколений. Вот вы нас, крыс, - она повернулась ко всей компании, - презренными грызунами называете, но знаете ли вы, что мать-природа едина и в ней, что крыса, что человек, что дерево, что цветок - суть живое творение естества - и болит у него, и кровоточит равно, отличаясь лишь по цвету и форме, но не по содержанию?
Бобочка слушал Баалат, по-японски прижав сложенные ладошки к груди и полусогнувшись.
Помреж снимал на камеру.
Вялощекин ощущал себя чем-то вроде связующего звена между идолами - формациями, бульдого - хряком, прогрессом, Баалат и кучкой представителей цивилизации конца двадцатого века. Внутренне Вялощекин осознавал важность момента, но он не знал, как себя вести. Никаких особых мыслей у него не появилось, а если бы и появились, то они были бы пресны, как - то банальны и физиологически заземлены.
Например, Вялощекину захотелось бы жениться на Баалат и отправиться в свадебное путешествие во времени, но так, чтобы они с Баалат были людьми и в каждом времени, в каждой стране - разными и по возрасту и по темпераменту. «Представляешь, - сказал он, ни к кому не обращаясь, - мы с нею - красивая белая пара новых русских - гуляем по Афинам, пьём кальвадос, закусываем лавашем, танцуем сиртаки, много и долго - долго любим друг дружку в узких улочках города–музея. Но в одно прекрасное утро какие-то арабо–таджико-греки, дав мне по голове мешочком тунисских драхм, крадут Баалат, увозят её в афинский шанхай, продают в рабство турку - владельцу садо-мазохистского притона в старом акрополе, заковывают в цепи и яростно с пристрастием эксплуатируют всем воровским интернационалом. Устанет Баалат. Говорит, не надо, мол, отпустите, люди добрые, хоть в окошко вашего бардака взглянуть и послать привет милому Вялощекину. Но эксплуататоры женской стыдливости сердятся и эксплуатируют женщину еще больше.
Или вот, например, мы с нею лежим на вологодском сеновале, а вокруг столько запахов и соблазнов - лютики-ромашки, люцерна и комбикорма. Мы с нею просто лежим, а когда надоест просто, то лежим как-то иначе, но с такой фигуристой заковыкой, что даже худенькие пауки на страпилах удивляются, играя что-то меланхолическое на своей музыкальной паутине то ли из Моцарта, то ли из Шнитке, то ли из Свиридова, но обязательно печально - классическое».
Пока Вялощекин мечтал, Бобочка стоял в поклоне, Помреж снимал, а Баалат всем своим существом унеслась к слепящему овалу солнца, уже заметно склонившемуся по направлению к Царству Мертвых - на Запад.
По застывшей фигурке крысы ничего нельзя было понять: скорбит ли она или радуется, горит ли желанием или опустошена, надеется на что-то или предана отчаянию.
Вялощекин, глядя на Баалат, прислушался. «Опять давление, - подумал он, - звенит в ушах и пелена перед глазами. Трахнет инсультишка, а докторов под боком-то и нет…»
Вялощекину показалось, что Бобочка, чуть разогнувшись, заулыбался.
«Съедят, - торопливо подумал драматург, - у нас, крыс, такое правило: съедать больных и немощных сородичей. Может мне по этому поводу нанять правозащитника или студента какого с юрфака, пусть права мои сгруппирует и представит кому надо в ОБСЕ или в Лигу по защите животных».
Вялощекин думал и считал в уме: сколько дней уйдет на отправку почты, сколько на рассмотрение в Совете Безопасности, вынесение решения, согласование со странами - наблюдателями, на механизм ввода решения в действие и понял, что проще умереть от нелепого случая, чем добиваться торжества международного правосудия.
«Вон Пиночета, - думал Вялощекин, - Генеральные Кортесы прямо из Мадрида на Таймс-сквэр прищучили и давай, мол, диктатор в отставке, отвечай за свои злодейства, если не можешь воскресить убитых. Но разве Пиночет господь бог? То хвалили-хвалили чилийское экономическое чудо, а то сразу – отвечай по совести и по закону. Мычи, отпирайся, но неси ответственность. Неужели Пиночет рыжий? Их вон сколько, начиная с Понтия Пилата, и что – все ответили? Нет, братцы Генеральные Кортесы, если хотите, то и Колумба с всякими конквистадорами и маврами – к стенке. Всех – так всех! На старика они напали, – отдувайся, мол, за всех Колумбов и Лумумбов, клади голову на гильотину истории. Она по шее – не больно – чик и отделит зерна от плевел. Даже голова закружиться не успеет. Слава французам за машину! Они, французы, затейники. Один доктор, Сервет, - кровообращение открыл. Другой доктор, Гильотен, - гильотину соорудил. Третий, святой отец Кальвин, - пренебрег наукой и сжег первого на костре. Пусть радуется Пиночет, что Кальвин давно уже распевает псалмы на небесах».
От рассуждений в ушах еще больше зазвенело. Вялощекин потряс головой и почувствовал, как из ушей посыпались песчинки, похожие на сухую кровь: это солнце, склонившееся к западу, окрашивало песок в кровавые цвета.
По пустыне поползли длинные тени. Всякие гады устремились из своих норок на поверхность дюн и зашуршали по песку своими чешуйчатыми брюшками и хвостами. Начиналось время Великой Охоты.
С приближением закатного часа глаза бульдога наливались малиновым светом и плотоядно посматривали на четверку аппетитных крыс. Длинный язык монстра, свешиваясь между челюстями, ронял целые хлопья слюны-пены на опереточные копытца хряка и не вызывал никаких сомнений насчет съедобности грызунов.
- О-о-х! - выдохнул Бобочка. – Без соли съест, честн слово и никаких тебе передовиц из Шакальей Будки не станет, никаких анализов уродства ни слева, ни справа, никаких тебе тонких и мудрых эссе на тему собачьей жизни. Останется он, бедный читатель нашей газеты для интеллектуалов и прочих, сирота сиротой, и некому будет ему, бедному, слезки соленые утереть и рюмочку водки с огурцом в утешение подать. И уж тем более, никто и никогда не напишет романище-эпопею о жизни и смерти газетчика в смутное время кануна Судного часа. Одним словом, уйдет Бобочка, а с ним целый мир надежд и талантов. Да-а-а… - и громко, чтобы все слышали: - Смываться надо, крысы вы мои, приятели. Сожрет, зараза, и не подавится!
Но Баалат и не думала убегать. Вместо бегства она вдруг заиграла на маленькой скрипочке, неизвестно откуда взявшейся, подпевая себе при этом:
- Цум-балала, цум-балала,
цум-балала, моя балалаечка...
Потом, плавно покачивая бедрами, Баалат направилась к бульдого-хряку.
Песья морда сначала зарычала, потом, словно прислушиваясь, наклонилась к играющему зверьку и стала внимательно следить за маленькой скрипачкой, движущейся вокруг нее в такт мелодии, и уж совсем неожиданно подвыла музыкантше.
Вялощекина,
Бобочку и Помрежа еще сковывал страх, но уже меньше, чем минуту назад, и они
вспомнили, что хотят есть и пить, что с удовольствием бы выпили красного вина у
Пузатенького на крохотной кухоньке среди неоконченных картин, покурили бы
легонького табачку и пофилософствовали бы за жизнь, а на прощание выпили бы
водочки из холодильника под толстые ломтики слегка рыжей, но еще сочной и почти
сладкой от жира селедки со стыдливыми веточками петрушки сверху.
- Мама моя! - завопил Вялощекин. - Да они вместе пляшут. Смотри! Смотри! Вот девка! Вот колдунья. Смотри, циник малотиражный. - Он толкнул Бобочку в бок. - Ты же никогда в чудо не верил. И вот тебе - чудо - смотри. Чу-у-до!
Бобочка согласно закивал и вспомнил почему-то о запоздалой реабилитации Нуриева. Он никак не мог взять в толк: зачем Нуриеву реабилитация? «Реабилитировать или осуждать небожителей - нонсенс, - думал он. - И сколько изобретательности у людей для оправдания своей собственной глупости. Вот недавно взялись юбилей комсомола праздновать. Каким надо быть затейником, чтобы лизать задницу своей больной памяти, - сокрушался Бобочка. - С праздником коммунистического союза молодежи наша жизнь на рубеже веков стала полностью виртуальной: десять лет назад коммуну еще славили, пять лет назад публично прокляли под барабанный бой и танковые залпы, а пять минут назад выволокли из пыльных чуланов красные полотна и под пионерские горны понесли между рядами салтыковских героев, вконец сбитых с толку событиями в мире и кашей в головах. Вопрос к аудитории: в каком из трех случаев электорат был искренен? Не угадали! Во всех трех! Логика где? Это Аристотель логику употреблял, а мы все больше иным пробавляемся и до сих пор живы. Вот что странно!»
Танец-сюрр продолжался долго - до тех пор, пока собакосвинья не растворилась в лучах заката и не унесла с собой тайны рода Вялощекиных, что было, по мнению Вялощекина, для всех лучше: пусть рождаются и умирают красивые мифы о благородстве предков, об их божественном пути из рая небесного в ад земной. Пусть истина, как подвенечное платье невесты, вырывается из торопливых рук жениха и не дает утолить желание, оставляя хоть маленькое, но реальное чувство голода.
В этот самый момент сладких мечтаний к убаюканным мелодией скрипки танцующим крысам подобралась со стороны последних отблесков заката огромная - метров семь, - вся в сверкающих тотемных узорах, в зеленом великолепии изумрудных колец, гремучая змея.
Багровая пасть ползучей гадины была широко раскрыта - на такую величину, словно змея собиралась проглотить не обыкновенных крыс, а целого теленка, откормленного молоком и хлебом в тихой российской провинции.
Змея уже изготовилась к прыжку и ей не хватило мгновения, чтобы проглотить всю компанию, но Баалат оказалась проворнее. Она снова заиграла какую-то завораживающую мелодию и змея сразу же впала в транс, словно остекленела, вытянула кольца в прямую линию, закрыв пасть, перестала быть грозным охотником.
Вялощекин в душе перекрестился. Помреж врос в камеру, не в силах ни думать, ни говорить: такому сценарию никакая режиссура не требовалась.
Больше всего напряжение последних часов сказалось на Бобочке, который стал ощущать, что его сознание раздваивается. Как опытный публицист и фотокор, он постоянно находился в гуще человеческих страстей. Волею судьбы он хватил развал советского жизненного пространства в Средней Азии, где после окончания журфака проработал и прожил несколько самых счастливых лет своей жизни. Там он нашел Алию - первую и последнюю - до потери дыхания - любовь. Стал любить Восток сдержанной, но глубокой любовью, переходящей временами в ненависть, и почти слился с азиатской культурой, привык к жаре, от которой не было спасения, привык к холоду, к степи и горам, тюльпанным коврам, джейраньим глазам и к протяжной молитве муэдзина, оставаясь в душе туляком.
Все рухнуло в один миг. Ни дружба, ни профессия не спасли. Взял Бобочка ноги в руки и перебрался в Подмосковье...
Бобочка вздрогнул: в шкуре крысы его воспоминания ничем не отличались от человеческих, а возможно - были еще острее и смешивались с Третьей жалобой Разочарованного:
Мне смерть представляется ныне
Исцелением больного,
Исходом из плена страдания,
Благовонною миррой,
Сиденьем в тени паруса, полного ветра,
Торновой дорогой,
Возвращеньем домой из похода...
Эхо пустыни повторило Бобочкины слова, произнесенные шепотом.
Баалат перестала играть и змея снова раскрыла пасть, выставив далеко наружу свой раздвоенный язык, за которым проступали острые зубы
Солнце уже заснуло, уступив место полной и холодной луне.
Всем гадам пустыни стало легче охотиться, наполняя своё ненасытное чрево мелкими теплокровными грызунами.
- Играйте! - взмолился драматург, обращаясь к Баалат. - Прошу вас, - Вялощекин поперхнулся, не зная, как назвать змею, - а то эта, э-э-э, Госпожа Ночи, сожрет нас и спасибо не скажет.
Баалат согласно кивнула и снова приставила смычок к струнам.
Новая мелодия не являлась продолжением старой, но сохранила ту же магию воздействия.
- Спасибо, сударыня! - Вялощекин низко поклонился Баалат и заговорил драматическим баритоном: - Да пребудет с вами вся мудрость Библа, да продлятся ваши дни, Баалат, подруга вы наша любимая и мать родная. Вот если бы вы еще мозги наши вправили и жить научили в чреве Вселенной... Скажите, как и какими словами попросить вас об этом?
Баалат играла, собирая в гармонию весь окружающий мир с большой змеей посередине и маленькими фигурками крыс по окружности. Казалось, что серебряные барханы прислушиваются к музыке и звенят в такт песчинками-нотами, что сама луна и звезды благословляют этот вечерний ноктюрн.
Долго играла Баалат. С болью рыдала скрипка. Но быстро пролетело время от захода солнца до полуночи, когда лунную дорожку, уходящую песчаными волнами в сторону Мертвого Океана, накрыла длинная тень человека в традиционном, строгих тонов одеянии бедуина.
Человек
появился со стороны луны и его невозможно было хорошо разглядеть: угадывался
высокий рост и стройные, пропорциональные части тела. Легкий ветер ночной
пустыни играл полосками чалмы, изредка обнажая оливковую кожу лица, черты которого
почти сливались в сплошное пятно с высоты крысиного роста и можно было только
догадываться о благородстве или уродстве физиономии незнакомца, первым
нарушившего молчание.
- Шен, - сказал он, обращаясь к голове змеи, которая с его словами стала медленно приподниматься. - Я пришел от имени нашего Великого Неб-Пехти пригласить почтенную Баалат, - человек протянул руки к крысиной компании, - в Тентаа, чтобы отпраздновать нашу победу над вероломным Тетианом, вкусить фиванских плодов и ласки самого величества.
Баалат не ответила.
Змея между тем уже настолько высоко подняла голову, что почти сравнялась с головой человека, раздула шею и стала потихоньку шипеть.
Баалат снова попыталась было играть на скрипке, но человек жестом руки остановил её:
- Теперь, в полночь, когда Селена в зените, даже сама Мерт - богиня пения - не очарует Урей.
Баалат поникла. В воздухе повис немой вопрос и смешался с жарким дыханием оживших в ночи барханов.
- Вы готовы следовать за мной? - спросил человек, обращаясь с поклоном к Баалат. - Путь неблизкий. Но прежде мы должны произнести все вместе «сехен» до девяти раз. Торопитесь: сехен, се-хен...
Все крысы поспешили вслед за человеком девять раз произнести заклинание.
На шестом разе змея поднялась во весь рост, оказавшись выше человека и его поднятых к звездам рук.
На седьмой раз змея принялась раскачивать свои кольца, готовясь к прыжку.
На восьмой раз гадина, вытолкнув вверх свое тело силою всех колец, в прыжке кинулась на человека.
К счастью, языки оказались проворнее и на девятом произнесении двух коротких слогов «се-хен» змея, потеряв упругость, вялой кишкой ударилась в грудь человека, едва сохранившего равновесие от такого толчка.
- У-у-у, зараза! - крикнул Бобочка. - Напугала, честн. слово!
- Я уж было и гроб заказал, - сострил Вялощекин, но тут же застыдился, так как крысам никакие гробы по рангу не были положены. Он даже где-то, как продвинутый драматург, читал, что крысам неведомо чувство страха. Драматург сердито оглядел всю честную компанию, которая сразу и довольно живо откликнулась на приглашение человека и устремилась в папирусную лодку на берегу реки, оказавшуюся невдалеке - за лунными дюнами.
- Нил? - спросил Вялощекин, щурясь от блеска волн.
- Что здесь еще может, голова бубликом, кроме Нила, быть? - вопросом на вопрос ответил Бобочка, гордясь своей осведомленностью.
Баалат спрятала скрипочку в футляр и забралась на самое высокое место на носу лодки.
Стройную крысиную фигуру царицы освещала полная луна, играя голубыми искрами по всей серебристой шкурке. Мордочка Баалат была строга и печальна одновременно: она хорошо понимала значение полночного полнолуния.
Спутники Баалат, утомленные впечатлениями последних суток, порядком устали и хотели спать, во-первых. Во-вторых, это уже были не те вялые и малопродуктивные мужчины, которые ей встретились днем у мусорных баков обыкновенного столичного округа.
В этих трех крысиных самцах, забравшихся на корму лодки, Баалат теперь угадывала черты будущих вожаков и вдохновителей крысиных стай. Вопрос был только во времени и в терпении наставника. Баалат прекрасно знала цену учителям, обитающим в обширных номах Среднего царства.
Папирусная лодка тихим призраком скользила под парусом в верховьях реки.
Бобочка, расчесывая бороду, раздумывал о трудной ситуации, в которую попала демократия в конце двадцатого века. И была ли она демократией по определению?
Бобочка спросил, обращаясь к лунной дорожке, убегающей по качающимся, словно живым, гребешкам волн:
- Демократия или охлократия? Не один ли бес, честн слово?
- Ты что-то сказал? - спросил, зевая, Вялощекин.
- Сказал, - кивнул Бобочка. - Недавно я читал в «Независимой газете» интервью с Горбачевым. Тот прет, что твой паровоз: модель Советов, мол, сразу после Октября не выдержала испытания и заменилась тоталитарным режимом, но лозунги, мол, были христианские.
- Ты не так думаешь? - перебил Вялощекин.
-
Думаю, что христианскими всегда только одни штаны у танцора были и танцу
мешали, - продолжил Бобочка. - Помнишь лобастого и бровастого советника
Горбачева?
- Которого? - спросил Вялощекин. - У него их много было.
- Ну, тот еще на «о» всегда напирал, помнишь?
- Это не тот, который в Ярославле перед молодой писательской порослью выступал?
- Угу, старик, тот. Он еще человеческое лицо пытался к социализму присобачить, помнишь?
- Угу, - ответил Вялощекин. - Не очень.
- Не очень? Ты тогда его пономарем с колхозного рынка обозвал. Помнишь?
- Ну да. И ведь слушали-ели.
-
Старичок, не такое съедят, - поддакнул Бобочка, вспоминая памятник знаменитому
обитателю Карабихи на ярославской набережной.
-
Помню поездку в Ярославль. Стою над Волгой, а снизу, от речного ресторана,
доносится шум какой-то бандитской разборки и вой милицейской сирены.
- Ну и что? - не понял Вялощекин. - При чем здесь это?
- Ты дальше слушай, - перебил Бобочка. - Демос (он же пипл) пользовал свое конституционное право на свободу предпринимательской деятельности и что-то действительно предпринимал в кастанедовском духе, наевшись то ли мухоморов, то ли бледных поганок в ближайшем ярославском бору.
- Поганок? - удивился драматург.
- Слушай дальше, - нервно ответил Бобочка. - Из-под жалюзи на окнах привокзального ресторана доносились запахи добротных русских щей и лошадиный топот Газманова, сведшего в песенную кучу все достопримечательности средней полосы России, конный спорт и хоровой вокал. Теперь представь, - Бобочка потрогал Вялощекина в районе шерстяной щеки, - банкетный зал в белом мраморе, хрусталь на крахмале скатертей, стройных блондинок в алых, сильно декольтированных платьях в окружении нуворишей, казаков и лиц кавказской национальности.
- Ну и что? – снова не понял Вялощекин.
- Ох, старичок, - вздохнул Бобочка. – Как ты не понимаешь: мне было плохо только от одной мысли, что не я держу блондинок за талии, что хрусталь с «Луи Пятнадцатым» холодит не мои пальцы, что не я так крепко бит за ресторанным санузлом и не меня торжественно отвозят в шикарный коттедж на другом берегу Волги и проч-ч-чее…
- Ну и что? остался равнодушным к рассказу приятеля драматург.
- Голова садовая! – хмыкнул Бобочка. – Куда им, - он кивнул на человека, - лицам египетской национальности, - до наших баб и наших лиц, а Нилу до Волги, как мне до Илюмжинова: силься не силься, только один грех и выйдет.
- Так уж? – спросил Вялощекин. – Во всем?
- Не во всем, - согласился Бобочка. – Вот президент у них Яхнос Первый был почище нашего Бориса Первого. Поход в Северную Нубию совершил и перебил нубийских кочевников, но не всех. Остальных, оставшихся в живых, к сельскохозяйственному труду приобщил, за что имел от потомков почет и уважение на долгие годы.
- Да, - кивнул Вялощекин. – Подсказать бы нашему, но как отсюда докричаться? Телефонов, радио, факсов, депутатов и даже сенаторов нет – темнота, одним словом. Как живут?
- Они сны смотрят, - сказал Бобочка. – Во сне у них все сбывается, а ты сны какие зришь: цветные или черно-белые?
Вялощекин не ответил. Ему вдруг остро захотелось услышать что-нибудь из классической музыки – наподобие заключительного этюда Листа «Блуждающие огни» в саксофонном исполнении маэстро Козлова под сопровождение Молодежного оркестра Объединенной Европы.
От сильного желания Бобочка даже прокусил насквозь клыками свои щеки, вцепился лапками в бамбуковый фальшборт и запищал, подражая божественному саксу, который все яснее и яснее вырисовывал свои серебряные ноты в серебристом лунном свете, разлитом на волнах среди серебряных барханов, сливающихся у горизонта с серебром гор, которые в свою очередь, сияющими вершинами переходили в серебро звезд.
Вялощекин думал о том, что серебро мелодии, как любовь или смерть, очаровывало и поглощало душу. В его памяти сакс плакал и пел, басовито трубя то о миге наслаждения, то о вечности забвения, и не было в мире такой силы, которая могла бы отворотить слух и запечатать уста: так сильна была музыка и так слаба была воля очарованных музыкой.
Драматург, слушая музыку, всегда считал, что в такие минуты ничьи пророчества не могли сравниться с пророчествами собственного сердца, а сердце Вялощекина чуяло смутное, знакомое каждому в минуты тревоги и не поддающееся рациональному объяснению, незримое, неосязаемое и оттого еще более пугающее – как нечто недоброе и неотвратимое - приближение тайны.
Несмотря на холодную африканскую ночь, Вялощекин вспотел и ощутил жар на соленых прокушенных губах и щеках.
Ностальгический саксофон играл все тише и тише, пока совсем не заглох, теряясь в глубинах ночи...
Человек слишком хорошо для кочевника справлялся с лодкой, что сразу было отмечено крысами.
Один Помреж не обращал внимания на искусство морехода. Его тошнило от качки,