Татьяна Тайганова (c) Наследники Джан

1. ИЗМЕРЕНИЕ КОТЛОВАНА

«...Еще Ивану перестала нравиться вскрытая, разрытая земля. Он не понимал, как люди не слышат жирного хруста своих лопат, не чувствуют, что, когда небо и земля соединяются напрямую, без всего поверхностного, сами они становятся нестерпимо лишними этим основам, и им остается только побыстрее уйти от сделанного, побросав инструменты среди засыхающих корней.»

Ольга Славникова.

Серьезный художник, предложивший общественному вниманию произведение неигровое, вступает с сегодняшним читателем, - уже привыкшим не столько работать в незримом соавторстве с писателем, сколько потреблять им созданное, - в неравный брак, в котором цели обеих сторон настолько противонаправлены, что совместить их практически невозможно. Читатель полагает, что автор обязан удовлетворять его потребности, согласовываясь с условиями рекламно-потребительской игры. И положение художника, отказавшегося соответствовать уже перенасытившемуся и развращенному потребителю, развивается в никому не видимую драму, а искусственно провоцируемая дистанция между словом и человеком становится серьезнейшей общественной проблемой, и возникла она отнюдь не вчера. Дистанции читатель верит механически, потому что уже привык рассматривать ее как врожденное свойство литературы и как степень корректности по отношению к своим больным и затаенным проблемам. Он, может быть, даже согласен что-то в себе понять с помощью зоркого художника, и чем-нибудь даже озаботиться - если проблемы будут принадлежать более телесериалу, прошлому столетию и вообще вымышленному персонажу, нежели ему лично. Конфликты литературного героя имеют право лишь быть приближенно похожими, но никак не идентичными или равными читательским проблемам. И эта равномерно придвинуто-удаленная и приукрашенная похожесть воспринимается ныне как граница негласной корректной вежливости по отношению к действительному внутреннему дискомфорту, не имеющему реальной связи ни с подслащенной виртуальностью, ни с патологиями секса и насилия. Читатель жаждет не столько излечения, сколько стремится убедиться в том, что в своем заболевании не одинок. Раз не одинок, стало быть - болезнь становится общей нормой и все находится в относительном порядке, и можно не расходоваться на неприятный труд излечения. Эту ненормальную ситуацию структурируют многие явления нашей российской жизни, и более подробно они будут рассматриваться в других главах исследования.

Злоба дня беспощадна, и ее нейтрализация требует от человека непомерных усилий. Художник же не может пребывать в игнорировании жизненного беспорядка бесконечно, сегодняшняя эпоха требует от Гомера прозрения отнюдь не слепого. Все освоенные законы всех литературных жанров на момент сотворения новой вещи для художника попросту не существуют. Он обречен на новое в той же мере, как и недоосмысленное старое, и обречен – видеть. И если видение его глубоко и прозорливо, он неминуемо перешагнет, и не единожды, негласную границу условной корректности, и потому будет восприниматься как агрессор, как нарушитель сокровенных границ личности и злостный ниспровергатель нормы. И лишь редкий, квалифицированный опытом жизни и верой в себя человек воспринимает серьезное исследование непредвзято, не как литературный полувымысел, который успокаивающе кажется частным случаем, приятно при этом увлекая, развлекая или в лучшем случае поддерживая легкомысленный оптимизм. А следовало бы не уклоняться, следовало бы взглянуть в глаза беде и болезни - без паралича и без самообольщения, как и подобало бы человеку разумному и деятельному.

Чтобы пробить неминуемую, на мой взгляд, стену отчуждения между художником, Ольгой Славниковой в данном случае, и читателем, мне представляется необходимым путь сравнения «Стрекозы, увеличенной до размеров собаки» с иными проявлениями жизни, начну с личного и непосредственного читательского восприятия этого объемного, загадочного и чрезвычайно неподатливого и неуступчивого романа. Для этого придется на недолгое время отказаться от роли аналитика, углубляющегося в крону дерева в стремлении по стволу добраться до его корней, скрытых в земле, и потому вынужденного отодвигать от лица и листву, и плоды. Надеюсь, что читатель во мне квалифицирован, его образовали вопросы к жизни и самому себе и упрямое стремление все видимое всерьез сопоставлять с внутренними душевными измерениями. Знаю точно, что он - не потребитель, и надеюсь, что для художника он - самая реальная форма жизни, к контакту с которой и направлено любое произведение.

«Стрекоза, увеличенная до размеров собаки» от человека эмоционально зависимого потребует немалого душевного напряжения и в основном - мужества. Роман способен ввергнуть незащищенного в тяжелую депрессию, и первой естественной реакцией может стать жесточайшее обвинение автора в клевете на жизнь. Мне, этот роман уже освоившей и приручившей, понадобилось немалое время, чтобы возвратиться к той точке относительного душевного равновесия, откуда, собственно, и начался однажды спокойный и, надеюсь, конструктивный разговор о явлении и поиск ему места в соотнесенности с тенденциями актуальной реальности. Не единожды откладывая «Стрекозу…» в сторону в разрывающем душу жгучем протесте, я все же вновь и вновь возвращалась к ней - явление надо было понять, пусть даже и в соответствии с индивидуально-личностными измерениями, и, чтобы ответить ему собой, следовало его услышать. А «приятно-неприятно», «нравится-не нравится» отнюдь не ответ, не доказательство и тем более не уровень понимания. Чтобы его добиться, протест следовало преодолеть.

Меня не отпускали два очевидных качества: проза, ровная и чрезвычайно талантливая, ни в одном месте не давшая сбоя по уровню изобразительности, что уже само по себе представило несомненную творческую ценность. С таким фактом в сегодняшней литературе «сорокалетних» я встретилась впервые и до сих пор не могла предположить, что бесперебойное сохранение образной стремнины в большом романном объеме без эпатирующих и концептуально-конструктивистских уловок вообще возможно для моих пишущих сверстников. И второй причиной, из-за которой становилось невозможным проигнорировать текст «Стрекозы…», оказалось неприглядное и мучительное узнавание всех исследованных автором психофизических состояний негативных проявлений души, причем их качества были сконцентрированы до полной зримости. Я делюсь собственным опытом переживания славниковского романа не потому, что считаю свое восприятие единственно верным и наиболее адекватным авторскому замыслу, а по той причине, что уже могу предположить, насколько другому читателю может оказаться тяжело или даже непосильно признавать собственную причастность к имитированию жизни вместо ее созидания. Нигде у Славниковой я не нашла послабления внутренней человеческой слабости и безвольной неустроенности. Носом роя землю, я тщетно искала хоть какой-нибудь лазейки, которая могла бы меня лично оправдать перед Богом в том, что все описываемые автором состояния мною когда-то были сполна пережиты, и, возможно, даже осуществлены в реальности, - и такой норы, в которой удалось бы укрыться от самой себя, не нашла. Все, выраженное наблюдательнейшим художником, было и моей правдой, и моей бедой и недостаточностью, моей глухотой и безволием, пусть даже и в меру сил ко дню нынешнему преодоленными. Все было - или могло бы стать при определенном стечении обстоятельств - и моим наполнением моей пустоты, несмотря на биографическую несхожесть с авторскими персонажами, несмотря на то, что любовью и бережным отношением я обделена не была, а пережитых искренних, бурных и даже бескорыстных чувств хватило бы, чтобы населить ими объемную девятиэтажку. Значит, причиной узнавания была не биография чувства, а нечто внеличностное, быть может, то, что чувству предшествует и от биографии мало зависит, - тленные состояния, свойственные каждому. И когда я поняла, что практически любой прямо или косвенно к этому тлению причастен, и нет людей, от него полностью и окончательно свободных, и очень немного тех, кто сознательно преодолевает власть тлена, - тогда вдруг стало очевидно, что «Стрекоза…» - произведение, выходящее за пределы рядового течения литературы.

Переломы эпохи рождают выплеск в творчество большого числа одаренных художников, и результат при таком социальном расширении дара измеряется, быть может, не столько уровнем таланта, сколько его направленностью и глубиной, потому что именно тяжкие времена разворачивают интенсивный поиск цели человеческого существования. Однако во времена любые уровня всеобъемлющей точности добиваются немногие.

Хотя пустота небытия сегодня мне кажется оставленной личному исчерпанному прошлому, роман убедил, что не стоит бездумно доверяться многообещающему философскому предопределению «Есть только настоящее». За нашей спиной во всем объеме и в полной мере, ежеминутно и неотступно, присутствует однажды отжитое. Оно опасно, оно готово поглотить все достижения при шаге вспять, и не в силу своей особой мистичности или чьей-то к нему предрасположенности, а потому, что расшифрованные Ольгой Славниковой формы небытия-при-жизни едины для сильного и слабого, преодолевающего и не идущего никуда. И уже неважно, захочет ли каждый признавать свое родство с небытием или нет. Можно сказать, что автором обнажено постсоветское коллективное бессознательное начало, или, во всяком случае, некий таинственный угнетающий императив, который скрыто присутствует в том, что мы наивно величаем Российским Менталитетом, ибо перманентное стремление к коммунизму, где все всем будет доставаться по мановению волшебной палочки, воспитало в нас - сознаем мы это или нет - устойчивый и ненасытный паразитизм, коллективизировало и укрепило стереотипы неконструктивного и попросту бессмысленного поведения, ведущего к принципиальной бездеятельности, истребило активные личностные начала, а население громадной страны ввергло в младенчески бессознательное состояние. Практика потребления коммунизма даже как идеологии умножила юнговское открытие и придала ему весомый социальный объем и новые измерения. Славникова своей прозой проявила нашу материальную поглощенность приблизительно до середины восьмидесятых годов, хотя для множества людей обозначенные ею реалии будут сохранять свою власть еще долго, неся в будущее растлевающую опасность лишенной смысла ежедневной обыденности, в которой стародевичество, не дающее живого плода, в равной степени свойственно, как общий принцип существования, и престарелым, и молодым, и мужчинам, и матерям, рожающим лишь механически, и даже детям, с малолетства отчуждаемым от творческой силы воображения.

Процедив сквозь роман доступные большинству людей способы контактов с внешней средой и друг с другом, Славникова раскрыла стойкие анти-архетипы сознания, насильственно вбитые в человека псевдообщественные клише, которые показали, насколько ложна наша социумная мифология, утверждающая матери, что она инстинктивно либо по наитию свыше будет любить новорожденное дитя, а ребёнку обещающая непременное охраняющее поле материнства; стереотипы, в назывном и приказном порядке предопределившие, что особи мужского и женского пола не только существенно различны, но и силу врожденной разницы в психологии обязаны по-разному проявляться в жизни и следовать в поступках непохожей, однако целесообразной логике; и что тех и других за ближайшим углом поджидает всепоглощающая любовь, ведущая в занебесные высоты; что пожилые люди на склоне лет естественно и вполне добровольно окружаются заботой близких; что ходят по земле из расчета «каждый-второй» бессеребренники, занятые чужими проблемами больше, чем собственными, и у них получается реальная помощь другому; что кто-то, то ли каждый, то ли верховный, непрерывно сеет разумное-доброе-вечное, и посев этот сам собой ежедневно произрастает; что человек, в конце концов, это гордое звучание самой жизни. Примитивный, однако - сразу рай на земле.

Конечно же, как любое наделенное волей и сознанием существо, как и множество иных моих российских сограждан, я познавала изнанку этих мифов почти в одиночестве и абсурдно упорствовала в стремлении потребить весь уготованный человеку рай - раз его качества столь весомо уже провозглашены, то, стало быть, именно такова реальность и есть. И мифы, один за другим, по мере продвижения в зрелое состояние, обрушивались кучами бесплодной глины, раз за разом приближая к пониманию, что даже эти простейшие идеалы достижимы лишь каторжным трудом самопреодоления, упорного бодрствования и ежедневного неусыпного сопротивления небытию, с которым никак не может согласиться живая и чувствующая душа. И не должна она соглашаться на эту изнанку, но и навязчивый идеализм не должен становиться деспотом сознания. Когда весь погребальный венок мифов в образе сквозящей дырами изнанки предоставила мне Ольга Славникова не по порядку медленно преодолеваемой отдельности, а соединив в цельное полотно небытия-бытия практикой полностью деструктурированной жизни, я вдруг, впервые, может быть, ужаснулась всеобщей нашей заблужденности относительно преобладающих человеческих качеств как заведомо положительных и обусловленных чуть ли не генетически, и вынуждена была принять предложенную автором его личную объективность как горькую правду: весь гуманизм, все необходимейшее духовное благо каждому предстоит выковывать вручную и самостоятельно, всегда начиная с нуля, ибо если мы и имели на общественном уровне когда-нибудь внятные начала координат нравственных, то явно утеряли их в уже непроглядной исторической дали.

Мы находимся в среде обширнейшей деградации, и вовсе не по политическим только причинам, - восемьдесят лет потери достоинства скорее уже следствие, - а потому, что когда-то лишились внутреннего стержня жизнеспособности, позвоночника, опирающегося не на кухонную утварь, а на самостоятельность личности. Славникова продемонстрировала голый скелет дня сегодняшнего, и пришлось вынужденно согласиться с тем, что намного разумней не питать устремляющих иллюзий по поводу человеческой природы, которая в основе своей обременена не столько предпочтением зла или добра, сколько сном разума и души, в которых и то, и другое звучит ускользающей от понимания слепой символикой. Без иллюзий сегодня - честнее, это дает возможность с истинной, а не вышколенной мифами бережностью и уважением относиться к высшим человеческим проявлениям, это, в итоге, попросту гуманней и перспективней. Вывод, к которому привел меня автор, вовсе не означает, что весь мир бардак, а люди соответственно, - просто автор предложил реальное обобщение повседневности, в которой взаимное человеческое отторжение в данный момент явно преобладает над симпатией и по количеству, и по качеству, и это – реальность; человек вступает в контакт со средой преимущественно лишь вынужденно, под давлением обстоятельств и без всякого творческого любопытства, и это – реальность; а люди утратили способность непосредственного непредвзятого общения, не отягощенного страхом и подозрительностью, и предпочитают коротать жизнь наедине с материальной предметностью, используя ее как вместилище души, - и это тоже реальность. И разумнее всего оказалось признать в себе и окружающих началом будущего движения к идеалам не несомненное их априорное наличие в человеке по праву одного лишь высокородного рождения, а напротив – бескрайний плацдарм нищеты и бесплодия. И я допускаю, что автор, одарив меня нищетой, действительно сделал богаче, потому что на неимение, на пустоту, на не-бытие как на единственную реальную и осознанную опору возможно все-таки опереться, если все перечисленное признать неотъемлемым от человека начальным капиталом, который никогда не будет национализирован, ибо никому не нужен. Похоже, наша российская нищета, духовная и физическая, надолго пребудет с нами - что ж, остается принять ее, как доставшееся несокрушенное наследие, и - начать строить дом. Другого пути просто нет.

Строительство дома в параметрах, обозначенных Ольгой Славниковой, - задача весьма затруднительная: для возможного употребления автор оставил лишь руины. Тот, кто когда-либо подобную проблему решал практически, знает что жизнеспособность будущего здания определяется фундаментом. Места, которого не коснулась бы власть тлена, нам никто не сохранил, и это не злой умысел Славниковой, а вычисленная ею горькая реальность. Значит, начинать предстоит с разбора завалов, с инвентаризации сора: для того, чтобы определить, в каком реальном ландшафте смогут расположиться когда-нибудь стены и где в них целесообразнее прорубить окна, чтобы душе досталось немного солнца и неба. И предлагаемые размышления о «Стрекозе, увеличенной до размеров собаки» и стали - в итоге – попыткой аврального субботника по очистке территории бытия и систематизации стройматериалов, имеющихся сегодня в распоряжении независимого художника. А под грядущий фундамент пришлось рыть обширный котлован, ибо тлен пустил корни, до которых следовало добраться рациональному преобразующему началу. И после завершения - в меру сил - этой работы явилась твердая уверенность в правомочности, естественности и необходимости такого нелицеприятного произведения, как «Стрекоза…» – автор меня, читателя, вынудил к сопротивлению, к активному противодействию и заставил трезво оценить глубину нашего сегодняшнего потребительского падения в пустоту. И я ему за это признательна.

***

Проза Ольги Славниковой непроницаема. В «Стрекозе, увеличенной до размеров собаки» читателю отводится пассивная роль - текст не предполагает независимого участия-соучастия соседствующей с ним сторонней индивидуальности; в нем не предполагается многовариантности восприятия, он принципиально не валентен. Читатель волен лишь воспринимать кожей стремнинное течение потока, не дающее передышки и не предоставляющее воображению никаких своевольных прав, – нам предлагается собственным опытом и шепотом совести озвучить немой фильм - в романе диалогов нет и герои не разговаривают, не задают вопросов и вообще не размышляют, - в лучшем случае они что-то чувствуют физически, а чаще - просто бездумно ощущают себя и мир на уровне примитивной зрительной констатации. С подобной степенью сгущения прозы до сверхтяжелой плотности, лишающей читателя выбора и самостоятельности, я столкнулась двадцать пять лет назад, когда впервые читала в диссидентских списках Андрея Платонова.

Писатель, взявшийся всерьез исследовать маргинальную субкультуру и сопровождающий свое творчество стилистическими новациями, неизбежно впоследствии наталкивается на профанное сопоставление с Андреем Платоновым, или же - при иной пристрастности критиков и при наличии в тексте самоуглубленного психоанализа - обвиняется в подражании Набокову. Критическое межполюсное прокрустово ложе, состоящее всего из двух или чуть больше красок из широчайшего творческого спектра, вовсе не свидетельствует о реальной бедности современного литературного горизонта, а скорее говорит о том, что критическое восприятие не свободно от упрощения и стереотипов и торопится по облегченному назывному пути, избегая углубления в причинность. Картина приблизительно такая, как если бы в паспорте, удостоверяющем личность и дающем право на гражданство, вместо фотографии претендента стояло бы исчерпывающее заявление: «Похож на Платонова, посему в литературном гражданстве – отказать». Прямые улики и весомые доказательства криминального подобия отсутствуют, и это понятно, потому что при углублении в проблему соответствия придется заниматься уже не столько поиском ранжирной рамки для обнаруженного астрального двойника, сколько выяснять конкретно, что же такое Платонов на самом деле, в чем его роль, смысл и достижение. И результаты, вместо желаемого упрощения, смогут все осложнить. Сверхтяжелый элемент «платоновской» прозы будет обобществляться безответственной критикой до тех пор, пока не найдет себе окончательной и исчерпывающей ниши в литературной менделеевской таблице. Боюсь, что это произойдет не раньше, чем мы изживем давление мегаполисной иллюзорности на наше сознание, порождающей во всех нас одинаково звучащую вибрацию бесцельности и оскорбленности, вызывающую столь же единый протест, лишь по-разному художественно выражаемый. Призрак Платонова бездомно блуждает по современной прозе, не находя упокоения и с помощью весьма поверхностной оценки присоединяясь к любой творческой самостоятельности, и эта привязка ограничивает автора в правах и индивидуальности, становясь в общественном мнении почему-то вовсе не знаком качества, а унижающей отметиной – «апологет!». И отныне ярлык препятствует независимой жизни произведения. Мне довелось сполна испытать на себе давление подобного оценочного аукциона; может быть, именно потому свой анализ «Стрекозы…» я начну с сопоставления романа именно с платоновской прозой и продолжу впоследствии ряд сопоставлений иными попытками вписать это произведение в стереотипы современного литературного процесса, имея целью доказать как раз именно независимость и незаурядность славниковского произведения. Платоновская проза для исследователей маргинальности уже стала палатой мер и весов, но я обращаюсь к этому мощному источнику потому, что в данном случае такой подход стал возможен благодаря высокому уровню достигнутых Ольгой Славниковой обобщений, и надеясь, что моя попытка не ограничит самоценности автора и значения романа, а расширит читателю грани восприятия сложного и объемного произведения, и заодно, пусть хотя бы и приблизительно, определит наконец меру и право участия Андрея Платонова в современном литературном процессе.

Прокладывая аналогию подобным курсом, хочу сразу же обратить внимание на то, что стилистически автор Платонову жестко противостоит: словесную ткань романа приходится определять как классически правильную, и проза, ее ткущая, конструируется по совершенно иному принципу. Архитектонически наслаивая круг за кругом и виток за витком определения на предмет, Славникова никогда не взламывает слово, не пользуется приемами нарушения понятийного смысла ради придания ему первородного архетипического значения, не перерождает традиционные синтаксические связи языка и вообще избегает насилия над языком во имя его второго (или первого!) рождения и растяжения парадокса, как исходной основы метафоры, до размеров Космоса. Славникова работает словом во вполне привычном его общеупотребительном значении и совсем не использует столь любимый Платоновым могучий ряд мифологических соответствий. Более того, Ольга Славникова созидает «Стрекозу…» как раз для того, чтобы мифологию разрушить. То есть - по образному алгоритму, избранному ею для ткачества прозы, она движется в направлении, прямо противоположном платоновскому. Продолжая и, возможно, даже завершая личным измерением российской ментальности поднятый Платоновым пласт маргинального бытия, в форме выражения она ему противостоит, и уж что-что, а платоновское косноязычие, дарующее фейерверки внезапного оглушающего смысла, в ее романе отсутствует. Минуя принцип расщепления фразы и слова ради ядерной энергии истины, Славникова рождает собственную индивидуальную энергию без всякого насилия над строем лексики и из иных земных горизонтов. Но генеалогическое родство наличествует, да его и не может не быть, - со дна океанической толщи романа проступает взор, однажды гениально обобщивший до Котлована все тщетное разнообразие однообразной жизни в пространстве материальной идеологии. Однако взгляд этот сопряжен с углом зрения Ольги Славниковой лишь в той мере зависимости, в какой погребенный под временем археологический культурный слой расположен по отношению к наросшему поверх еще не исчерпавшему себя строительству. И ни о какой апологии не может идти речь, ибо нельзя - и нелепо! - считать апологией Андрея Платонова ни саму сегодняшнюю реальность, ни даже то, что чуткими художниками последних десятилетий были кровно восприняты, дополнены и развиты алгоритмы не столько собственно платоновской прозы, сколько взаимосвязей духовности с твердолобым и железобетонным шествием социалистической предметности, которые мы сегодня походя, как будто это что-то объясняет, определяем как подражание Платонову. И если бы его даже и не было в истории нашей словесности, то языковой пласт маргинальности вспахал бы кто-то другой, поскольку подъем такого рода целины был предрешен переносом всего смысла человеческой жизни в созидание индустриально-плакатной символики мирового всесилия материальности.

Да и сам Платонов - далеко не первый алхимик, обративший творческий дар к трансмутации слова в смысл, а смысла - в слово. В советской литературе до него аналогичным поиском занялся, например, Маяковский, порою вполне удачно свинчивавший гаечным ключом разнонаправленную понятийность никогда не соседствовавших лексических пластов меча и орала, духа и предметности. И различия между этими художниками лишь в уровне обобщения: Маяковский конструировал насущно назревшие новые смыслы бытия в основном механистично, Андрей Платонов, вряд ли реально сознавая свою мощь, в работе с тем же материалом сумел пробурить землю человеческую до глубины, где материя способна пребывать сама по себе, не взывая ни к какому одухотворению, и где человек может сгодиться ей лишь в роли слуги. И это переворачивание служения и эффект принципиальной несвязуемости, не-связи материи и человека, парадоксальным образом привел к сиротскому высвобождению в текстах Платонова свободной энергии духовности, образовавшей над Котлованом неподвижное, лишенное Божественного дуновения небо. Если же отвлечься от сугубо советского опыта постижения отъединенности человека от питающих его Неба и Земли и обратиться к обобщениям мировым, то невозможно не связать день недавний с оруэлловским гениальным романом и его единственной в своем роде статьей о новоязе. Остается лишь обижаться на вялотекущее российское время с его пристрастием к полувековому запаздыванию: первое исследование новояза должно было состояться именно в Котловане, а не за иноземным горизонтом, по сравнению с нами слишком незначительно попрактиковавшемся в кастрации жизни. Тем не менее и «Желтая стрела» Пелевина, и «Не боги» Виктории Фроловой, и «Красное сафари на Жёлтого Льва» автора этой статьи, написанные приблизительно в одно время, но друг от друга независимо, по мироощущению нерасторжимо связаны о Оруэллом, тогда, возможно, еще даже и не прочитанным, и объединены предощущением неизбежности гибели, исходящей от идеологического Голема.

Процесс исследования насильственно измененного маргинального мира не зависит от первых набатных голосов в той мере, как это представляется литературной критике. Творческое взаимодействие художников друг с другом может выражаться лишь в ускорении или замедлении самого процесса общественного самоосознания и - не слишком, однако, часто - способно влиять на качество творчества, но не более того. Откровенная графомания - дело другое, но о ней в этой главе речь не идет. Непрерывность и развитие голоса - естественный процесс, необходимый и концептуально, и стилистически. И взаимородство ведущих раскопки в маргинальном субкультурном слое будет сопровождать нас до тех пор, пока мы окончательно не отвернемся от собственного вандализма по отношению к самим же себе и не обретем непредающей и неразрушающей внутренней родины, в которой и Котлован, и давящая мощь мегаполисов, и изнасилованность ложной мифологией дарованного свыше бытия станут пройденным этапом. А пока пионерам бетонных пустынь предстоит сопровождать литературные усилия новых поколений на горьком пути иллюзорно-значительных целей и неутоляемой жажды, толкающей к новым попыткам.

Прямое или завуалированное присутствие Платонова в сегодняшних «сорокалетних» писателях, освоенное уже и поэзией, есть, по сути, присутствие в потомках маргинального патриарха, призванного породить собой новый, жизнеспособный в творческом отношении род. И платоновский косноязычно мычащий набат - это начальная азбука почти всей сегодняшней творческой речи, вполне сопоставимая с той, которая во времена нашего детства звучала в букварях как «мама мыла раму». Андрей Платонов вспахал языковое поле как целину слова нетронутого, но оставил в наследство вовсе не голый новояз, - это грехопадение учинила партия КПСС, а не писатель, - он пробудил в нас способность к перефокусировке зрения.

***

«...Ее буквально несло по вспученному асфальту, - казалось, будто их объединяло общее головокружение, как-то связанное с высотой горелых облаков, влекомых в беспорядке за башню телецентра, - будто они оказались подвешены на каких-то длинных нитях и могут, просеменив, удариться о дерево, о стену, будто обеих марионеток опустили с неба и водят ими, дразня наблюдателей, по заметаемой прахом земле.»

Ольга Славникова.

С отцом «Котлована» «Стрекозу, увеличенную до размеров собаки» роднит вибрация плененного бытия - непрерывность состояния «Джана», народа, двигающегося по одному и тому же кругу неизбывной нищеты и страдания. И еще - интуитивно постигаемая обоими художниками остановка времени в течении бытийного океана, замкнутого на простое самовоспроизводство. Океан материи исходит из первобытной точки для того только, чтобы в точку же и возвратиться, не обретя по пути ничего и ничем не дополнившись.

Платонов дал состоянию Котлована имя, но наследственно жить в нем довелось литературным персонажам Ольги Славниковой. И мы о вами отчетливо понимаем, что обозначенное ею пространство, в котором в беспорядке влекомы марионетки, - литература весьма относительная. «Стрекоза…» - прямое олицетворение способа бытия в небытии. Имена влекомых - Софья Андреевна, Катерина Ивановна, Иван, Сергей Сергеич, Маргарита и Комариха - только условные окликания правнуков Джана, пребывающих в замкнутом круге слепого, не ими выбранного движения. И если Платонов воплощал в своих персонажах всемогущество и стихию иллюзий, дав имя коню - Пролетарская Сила, но в речи умирающих от голода и вселенской тоски любовников сохранив внеидеологический родник переживающей плоть любви: «Что ты будешь любить, когда я умру? - Я буду любить твои кости», то у правнуков Джана нет ничего: ни костей, достойных памяти и почитания, ни оживотворяющих иллюзий, ни преданных друг другу любовников, ни стихии, ни цели, ни даже речи - ни прямой, ни косвенной. В романе Славниковой нет намека ни на диалог, ни даже на монолог. Структура воспоминания, принадлежащего всем, но никому конкретно, все происходящее сдвигает в прошлое сразу же в момент обозначения, поэтому у персонажей нет ни будущего, ни настоящего, а есть лишь отжитое, медленно погружающееся в пучину небытия; они не общаются в принципе, ибо общение - общность, единое поле, - меж ними уже невозможно. Они не имеют никакой среды единения, кроме посторонней молчащей предметности, смысла присутствия которой рядом с человеком уже не уловить.

Платоновские герои косноязычны от переполняющей немоты и нирванического восторга перед скорбью жизни, и присущее каждому из них свойство плутания в речи позволяет им чувствовать неодиночество и их всеобщую однородность малых частей, составляющих нечто значительное и целое, которое наверняка и говорит, и понимает за них, сразу и непосредственно, потому частям позволительно побыть и немыми, и, как бы ни было ими что-то сказано, оно непременно достигнет цели в другом, ибо поймется всеобщим и всецелым коммунистическим существом. Немота, выраженная через кособокое и мучительное произнесение слов только лишь в силу настойчивой внутренней необходимости, позволяет ощущать глубину всеобщей аскезы, единство трудовой повинности перед мирозданием, и - равенство каждого с каждым, внеличностное высшее тождество человеческих единиц, и тем самым позволяет сопрягаться друг с другом до полной объединенности. Но Пролетарская Сила, достигнув за два-три поколения состояния «Стрекозы…», исчерпала себя сокрушительно быстро, и отныне в потомках Джана мучается лишь бессловесная разрозненная пустота. В броуновском бессилии связей, во взаимосвязи людей, мира, и даже предметов, этот мир составляющих, никакая совместность уже невозможна, а речь отвергнута за ненадобностью.

«... Ночью, перелезши через спинку кровати, будто через чужой забор, Иван с трудом, сперва опускаясь на четвереньки для твердости, становился перед картинкой на костяные колени и, не попадая стиснутой щепотью ни на плечи, ни на лоб, накладывал большущую каракулю креста. С колен ему не было видно иконы - только поблескивали ручки комода, свисали кружева да зеленела радуга по верхнему краю толстого зеркала, - и у него возникало чувство, будто он, задумавший плыть, стоит на каком-то мелком месте, коленями в луже, видный как есть и ниже, чем по пояс, - елозит на близком, едва-едва прикрытом дне.»

Ольга Славникова.

Будучи вполне самостоятельным и в творческом отношении полностью дееспособным художником, Славникова отказывается от метафорической символики, возводящей смысл образа в возвышающую степень и придающей контексту долгоиграющие акценты. Полагаю - избегает сознательно, ибо в мифическое могущество преувеличения поверить не может благодаря идеологическим усилиям по искоренению истины из жизни. Проза Славниковой - принципиально не идеалистична и носит характер простого выпуклого увеличительного отекла, панорамно фиксирующего материальные слагаемые унаследованной жизни. Издалека стрекоза не замечаема нами, в лучшем случае - она крохотный элемент природного ландшафта, существующий в параллельном атмосферно-трескучем мире, она мала и вполне безобидна. Но под мощным авторским увеличением мы успеваем заметить ее устрашающие подробности, выдающие хищника, не знающего пощады. Полумеханистическое существо вовлекает в движение вовсе не игра атмосферных потоков, столь желанных и удобных для развертывания искрящихся ликующих радуг на невесомых крыльях, а потребность лишь в одном насыщении. На мгновение автор увеличивает стрекозу до размеров собаки, и в ней со всей очевидностью проступает беспощадный и бездумный механизм хищника, и мы замираем в догадке о том, чего раньше не замечали, и догадка парализует, но мы не успеваем понять, в чем причина пережитого ужаса, - в выплетении словесной обозначающей ткани паузы нет; видоискатель, не замедляя скорости, скользит по окружности дальше, и вновь - блик, вспышка увеличения, и вновь - стремительный материально-сравнительный всплеск, оглушающий внезапно проявленным качеством. Но скорость скольжения по предметности жизни неизменна, и внимание приковано уже к очередному объекту, и нет и не будет паузы. Круг за кругом сокращая радиус, обзор вдруг концентрируется в точку, в глухонемые «я» персонажей, и вот уже прицельный, не знающий промаха и пощады взгляд внутри Софьи Андреевны, или - Катерины Ивановны, или - Маргариты, и продолжает все с той же умеренно-размеренной скоростью пульсировать в новом уже расширении, в поиске очередной цели, столь же ровно и беспристрастно описывая круги по периферии не столько душ, сколько тел, ощущающих неудобную несогласованность с миром. И внутри перегруженной, смутно чувствующей плоти снайперский маятник круг за кругом высвечивает все ту же глухую материальность, следуя по ней в неизменном бесперебойном ритме без ускорений и торможений, никого не преследуя, но всех настигая.

Проза Ольги Славниковой панорамна. Автор сканирует исследуемое пространство скрупулезно, настойчиво и точно, как энтомолог, решивший переклассифицировать весь мир и подвергающий его тщательнейшей инвентаризации в соответствии с однажды намеченным планом, не допускающим ни поправок, ни комментариев, ни прожектов. Автор, полагая, что ни одна мелочь не должна быть упущена, высекает искру за искрой, мимоходом выявляя нечто удушающе значительное, быть может – главное; раз за разом сравнение вспыхивает с полноценно осознаваемой точностью, чтобы, тут же погаснув, выскользнуть из отработанного кадра и освободить место следующей вспышке. Двигаясь по неизменной круговой панораме, Славникова изменяет лишь длину радиуса и высвечивает объект строго по касательной, не сопрягаясь с дугой, с предметом, с состоянием дольше, чем на мгновение и не сливаясь с ними в изобразительной протяженности. Удивительное стилистическое мастерство и удивляющий точным соответствием поставленной задаче творческий алгоритм.

Задача по объему весьма громоздкая - Славникова стремится вместить в читательское сознание всю массу неживой пыли материального, обреченного на одиночество и вымирание мира, и пыль не потому косная, что состоит из материи, и не потому, что все материальное в соответствии с догматическим заблуждением первородно греховно, а потому, что материя эта не оживотворена никаким человеческим усилием. Мир мертв, ибо человек в нем бездеятелен. Не дождавшись незамутненного бодрствования хозяина, предметность одряхлела и замерла в неприкаянной неподвижности, а человек с момента рождения сразу же поглощается немощным миром престарелой материи, в которой истаяли все накопленные предыдущими поколениями животворные связи, ибо никто их не востребовал, не поддержал и не продолжил, и теперь уже ничто ни от чего не зависит, и заброшенный мир непрогляден.

Кто-то из прочитавших «Стрекозу…» то ли возмущенно, то ли стыдливо заявил, что это роман о старых девах, чем, признаться, вверг меня в некоторый столбняк, и я немало досадовала узости взгляда на это произведение. Но сейчас, углубившись в «Стрекозу…» на уровне, превышающем поверхностно-читательский, я готова согласиться о этим наивным определением, при условии, правда, что речь идет не о бесплодности женщины и даже не о бесплодности всех людей, включая и половину, обремененную мужским достоинством, с таким трудом находящую себе достойное статусу применение, а о стародевичестве и бесплодности искаженного человеком доступного материального космоса. Старой девой в этом исчислении становится вся окружающая вас среда обитания и бытования, не приподнятая нашими усилиями до возможного служения человеческой духовности. Автор достиг серьезнейшего и чрезвычайно глубокого обобщения, и неважно, произошло это по его доброй воле и трезвому пониманию или бессознательно; и этому обобщению будет посвящена отдельная глава предлагаемого исследования. Используя одну лишь назывную азбуку ежедневного быта людей, никакими идеями не озабоченных и в принципе не способных задавать никакие вопросы и тем паче пытаться искать применимые к внутренней реальности ответы, Славникова добилась крайне необходимого и своевременного идейного продвижения к основе основ жизни.

Чтобы передать неподвижность и оскудение, понадобилась виртуозная фокусировка художнического взгляда и способность без торможений следовать за потоком предметно-психологических метаморфоз, малейшее движение живого чувства превращающего в обыденность нищеты. Сорный хаос, от которого никто не спешит очистить околочеловеческое пространство, вдвойне разрушителен - не удаленный вовремя на помойку, он продолжает участвовать в сопряжениях умаляющейся жизни и может воздействовать лишь отравляюще. И в итоге вместо расширяющейся эволюционной спирали развития - ее сворачивание, факт небытия жизни при жизни. И если бы Ольга Славникова не избежала поэтического искушения, а предложила бы нам погружаться в высекаемые ею искры дольше необходимого, не отстраняя и не туша их на лету, а добавляя им своей волей художника долговременности, дополнительно высвечивая, и тем невольно озаряя и как бы утверждая, то результатом - при поставленной ею цели - оказался бы не мир немощи абсурда, а мир абсурда торжествующего: мы бы увидели, и возможно, даже поверили бы, поскольку убеждающие картины перед нами разворачивал бы мастер, увидели бы агрессивное пожирание всего всем, из которого нет исхода.

Нигде не увлечься, не войти внутрь поэтического откровения, не пережить собой все возможности и воплощения метафоры – удивительное для художника самоограничение. Эстетически пристрастному писателю хватило бы единственной славниковской главы - любой, - чтобы, развернув в полотно каждое ее сравнение, создать в итоге полновесный том негативистской поэтики. Но касательные прикосновения к среде бытования оказываются удивительно экономными и быстро, практически с первых страниц, переносят вас в иной масштаб - масштаб обобщений и выводов, в масштаб не запланированной нами внутренней работы.

Образ стрекозы, заголовком обнимающий все романное повествование, вовсе не случаен: огромные сферические глаза насекомого наделены фасеточным зрением. Каждая из тысяч крохотных фасеток видит лишь точку целого, и связь множественных качеств объекта в единство и понимание происходит за пределами тысяч зрачков - в сознании, наблюдающем мир с высоты полета. Читатель, втянутый в повествование равномерно взрывающейся метафорикой небытия, вынужденно и самостоятельно совершает духовную работу - труд сострадания, несогласия, отторжения и протеста против выявленной художником жизни тлена. Славникова выдергивает на поверхность утопленные нами в глубинах самосохранения состояния неадекватности миру, болезненные несоответствия и несостыковки, потерю достоинства, глухоту и неуважение к самим себе и прочим ближним и дальним. Честный и самокритичный читатель неминуемо узнает и вспомнит пережитые когда-то унижения и себя, и других, и захочет опротестовать столь скудное самоосуществление.

Такого эффекта вспоминания, одиночества и идентификации психологических состояний с предметным миром успешнее всего добивается высокого уровня философская поэзия, пользующаяся в качестве выразительных средств бытовыми категориями в их сопоставлении с незаселенной духовной пустыней. В подобном ключе созидает свой мир молитвенного одиночества медитативная и аскетичная Ольга Седакова. Но с поэзией читателю справляться проще и внутренне соответствовать легче, потому что каждой сравнительной вспышке - или ряду небольшого числа взаимно обусловленных метафор - принадлежит небольшое пространство поэтического текста, который более или менее быстро оканчивается, давая читателю возможность остаться наедине с обретенным эмоциональным объемом. В поэтической книге на это работают даже расширенные страничные поля, а множество пауз предусмотрено интонирующей архитектоникой стихотворного текста. Пауза же между самими текстами предоставляет шанс остановиться и отдохнуть, вобрать собой смысл или отказаться от него, как от несвоей пищи. Взлетев или упав, читатель успевает вернуться и ощутить под ногами не изменившуюся устойчивость земли и внутренних точек отсчета. Но Ольга Славникова предлагает нам не знающий разрывов цельный объем большой прозы, вытканный единой интонацией, а концентрические окружения состояния словом нигде не предложат нам ниши для сна. Читателю, решившему освоить роман от первой до последней страницы, предстоит грандиозная уборка собственной душевной территории от наросшего за годы хлама, и по мере разворачивания этого процесса придется лишь своими усилиями штопать обнаруженную пустоту.

На фоне сегодняшней эскалации творчески-амбициозных «я» современных художников славниковская проза предельно целомудренна. Авторское «я», без которого никакое произведение не может состояться вообще и в принципе, явлено в «Стрекозе…» только избранным углом зрения и фокусным расстоянием до объекта исследования от одного до двадцати метров, все же остальное осуществлено стилистикой панорамной прозы. Индивидуальная личность Славниковой вместе о пристрастиями, сочувствиями, расположенностью и антипатией, вместе с возможной личностной идеологией и личным уголовно-гражданским кодексом выведено за горизонты романа. Творческое «я» автора принципиально безлично. Похоже, в романной прозе такого уровня это первая попытка – или одна из первых - максимального самоустранения автора ради более совершенной точности исследования. Любая аффектация, любое прорвавшееся чувствование при обозначенной Славниковой задаче сведет на-нет труд по воссозданию объективности в избранной ею фиксации нищеты, и тогда роман превратится в очередной виток хаоса ради хаоса или в рядовое негативистское мракобесие. Нигде Ольгу Славникову невозможно уличить в пристрастной эмоциональности к объектам изображения, нигде художник не знал ни секунды расслабления, нигде не позволил своему личным пристрастиям войти и действовать, чувствовать, мыслить повелительно и самостийно, потому что вторжение личностных стереотипов исказило бы задачу и сместило бы акценты в исследовании той трагической нормы жизни, в которой мы столь уродливо пребываем, так и не подозревая всего объема ее уродства. В романе не угнездилась и не проросла ни одна иллюзия или возможность предвзятости и слепого плутания, да и поиск истины как таковой в пределах индивидуальных амбиций отвергнут - все подобное было искоренено четкой задачей создания беспристрастного зеркала: зеркало не ищет, оно отражает то, что доступно его кругозору. Зеркало - лишь инструмент соотнесения представления о реальности с самой реальностью, ведать ничего не ведающее ни о каких философиях и религиозных доктринах. Бытующий миф о том, что зеркало было создано с целью искажения истины - неточен. Лжет не оно, а наше самосохранение, избирающее из отраженных качеств лишь те, которые меньше вредят нашему чувству достоинства. Понимая, что объединяю в ряд трудносопоставимое, я вновь в связи со «Стрекозой…» вспоминаю поэзию Ольги Седаковой, погруженную в то же качество самоотстраненности ради наиболее полной и точной констатации глубинной фактологии жизни человека. Поскольку Славникова не предлагает никаких менторски-педагогических и общеобразовательных рецептов, читатель невольно впрягается в проблемную лямку сам, а обнаружив это, протестующе сбрасывает внезапную ношу на виновного автора, ибо духовно на самого себя не привык и внутренне к этому не готов.

«Стрекоза, увеличенная до размеров собаки», полностью сопричастная маргинальному сорному полю, восстановила мутировавший было русский язык до начального качества удобопонятности. Мутация языка, произошедшая в целях освоения нового идеологического комплекса и наделения его валентных пустот всеми возможными и невозможными смыслами, прошла многократный путь через тексты художников. Идея всеобщего Котлована, обрекающего и обреченного, ради которой и совершался поиск наиболее адекватных форм, обрела на литературном полигоне множество вариантов материализации и пережила десятки инкарнаций в телах прозы, наделенных разнообразием качеств. Могу предположить, что патриарх Платонов вряд ли полноценно переводим на иные, вне русской основы, языки, равно как и вся партийная лексика до сих пор понимается иностранным гражданином с теми же муками совести и надсадным недоумением, с какими сегодня понимается нами бодро шагающая по неосвоенным российским просторам лексика восточной философии, представляющая собой многократный перевод перевода, к тому же с языков архаических. «Стрекоза…» уже вполне переводима, она не замкнута ни в советский сленг, ни на игру российской «русской-загадочной» судьбы-души, в которой причинно-следственные связи вывернуты наизнанку, и именно поэтому, в основном, российский «менталитет» и представляет собой мировую загадку. Просеявшись сквозь гипотетический фильтр неродственного ей языка, заново воплощенная в «Стрекозе…» идея Котлована уже не померкнет, а, к нашей щедрой радости, останется существовать, и возможно даже в неусеченном объеме. Такой перевод не породит вместо богатства прозы труднопостижимый словесный абсурд, как это почти наверняка неизбежно при переплавке платоновских и неоплатоновских текстов. Это говорит о том, что автором, при несомненном наличии стилистического дара, достигнут уровень более важный и значительно более необходимый - уровень относительно самостоятельной жизни идеи, не связанной по рукам и ногам сугубо российскими особенностями мышления и бытия. Возможно, что «Стрекоза…» является одной из первых попыток завершения исторически неизбежного витка понятийного обогащения языка в пределах уже отработанного образа жизни и вывода его в новые более свободные структуры внеполитического и вненационального общения.

2. ГРЕХ НЕВИННОСТИ

«…Ей сделалось жалко себя, так жалко, будто Иван добрался до самой стыдной и тайной бедности и теперь забирает то, что только у нее и есть, - некрасивое, не годное напоказ… Больше Софья Андреевна не сопротивлялась, почти забылась, вяло стряхивая с лодыжек тряпичные путы трусов, и лишь тихонько скулила, а когда Иван ее ворочал, громко и страшно всхлипывала, будто большая ванна…

…Тело было глубокое и темное, будто пещера, и Софья Андреевна вся покрылась ужасом при мысли, что Иван ее убил…

…Венера словно желала принять участие в действе, что билось у ее классических ног, страстно стиснутых под опадающей каменной простыней, а когда Иван слабел и вытягивал к Венере оперенную рыжим волосом глотающую шею, Софья Андреевна ощущала, что богиня непостижимым образом помогает ему…» –

Ольга Славникова.

Авторский прицельный взгляд, побывав во всех персонажах и завершив круговые пути, в итоге обречет читателя на самостоятельное понимание смысла: мир «Стрекозы, увеличенной до размеров собаки», в котором ему довелось побывать с помощью Ольги Славниковой, горько тождественен нелитературной реальности, к которой мы все причастны, и мир этот, как бы ни хотелось нам уклониться от такого вывода, все еще бесплоден. Постсоветская вселенная – от предмета, факта, случая и до самого человека – пребывает в состоянии

никому не нужного, никем не востребованного, ни духовно, ни телесно, ни деятельно не оплодотворенного бесполого начального существа, которое автор очень точно размещает в категориях стародевичества.

«…Он был очень одинок в своей пустоте, мужчина среди женщин, хватавших у него из рук любую работу и всякий нужный ему предмет, сразу же подавая назад с какой-нибудь услугой…

…Мужчины … работали и даже что-то строили – воспринимая это как попытку исказить чужое своим, - но строительство только прибавляло пыли, что с налету хлестала в заборы, а оставшись незавершенным превращалось в руину особого рода, сделанную, будто в классическом парке, отчего проступала наружу рукотворность всего городка, бывшего теперь как бы воплощенным умыслом, соединением материалов, что-то из себя изображавшим. Мужчины чувствовали, что барахтаются в небытие…» –

Ольга Славникова

Потеря невинности не есть потеря чего бы то ни было в прямом смысле. Невинность – понятие весьма условное и скорее философская категория, которой в своих узких и прагматических интересах оперирует народное воображение, чем реальное физическое свойство тела, не имевшего сексуального контакта. Невинность означает безгрешность, грех же – понятие тоже относительное, ибо означает опыт обретения знания посредством активного действия. «Вина – это причина» – Владимир Даль, «Толковый словарь русского языка». Православной логикой грех заузился до изначально криминального состава тела и души и прискорбной потери первичного метафизического смысла эволюционного продвижения к духовным высотам. Младенец непорочен, потому что не знает ничего, но это качество вызывает симпатию и сострадание лишь потому, что он мал и беспомощен, и ребенка приходится оберегать от его же незнания взрослому грешнику. Однако то же самое интуитивное чувство необходимости и неизбежности преодоления состояния младенчества отвращает нас от физически зрелого дауна, потому что мы кожей ощущаем в нем нарушение основного закона природы – остановку развития, эволюционный тупик. Но в ситуациях, когда отклонение не носит форм клинических, мы беспомощны: упорно пытаясь добиться от иного взрослого и внешне здорового человека ответственности за поступки, спустя годы мы иногда догадываемся, что полжизни имели дело с ничего не ведающим младенцем. Массовое инфантильное сознание – социальное бедствие, общество же, управляемое седыми младенцами, впадает в уродство, утверждая инфантилизм как единственно реальную возможность существования.

«…Галя и днем оставалась какой была: в выходные занималась тем, что рисовала и вырезала платья для бумажных кукол с невероятными глазами, навроде изузоренных бабочкиных крыл. Закончив, она расставляла своих принцесс рядами, прислоняя к зеркалу, сразу начинавшему косить, и тогда Иван замечал, что среди кукол, хрен знает почему, есть и специально уродливые…

…Странное любопытство Гали и Севочки к сырому мясу, как они шевелили его ножами, медленно резали, интересуясь каждым кусочком, надавливая пальцами, чтобы на доску выходила водянистая кровь, - тут он понял десятым чувством, что вообще ничего не сделал, и Галины инстинкты пока еще глухо бормочут и играют в игры, а то, чем она занимается с Иваном, кажется ей чем-то вроде зарядки, которую передают по радио…»

Ольга Славникова.

Потеря невинности – и в прямом, и в метафизическом смысле начинается с контакта, с функционально необходимого соприкосновения двух объектов. В творении мира такого рода взаимное сопряжение явлено сочетанием стихий, в ежедневном быту представлено зависимостью друг от друга сосуда и содержимого. В сфере человеческих отношений – это потребительно-дарующий контакт между людьми, в более частой сексуальной сфере – коитус между существами противоположного пола. Через контакт-сближение-трение-проницание происходит невидимая диффузия между материей тела и дыханием скорости, вихря, усилия, идеи. И в итоге это слияние должно породить либо новый плод, либо явить миру иное качество. Рождение ребенка физического или духовного есть та сумма качеств и состояний, которых лик жизни еще не ведал. Истинная цель такого «греха» – расширение активно воздействующей на мир жизни. Но в изначале таинственного акта расположено первое простое прикосновение. И половая сугубо функциональная принадлежность и активность находятся здесь на тридесятом месте, как и реально наличествующая девственность женщины или мужчины. Думаю, что каждому встречались глубоко порочные старые девы, равно как и многодетные матери, пребывающие в более-менее благополучно длящемся супружестве с мужем и при том так и не вышагнувшие за пределы инфантильно-девической ограниченности сознания.

Для того, чтобы мир проявлялся полноценным бытием, более всяких первичных и вторичных половых признаков важна возможность человека – существа наиболее подвижного, наиболее наделенного правами, способного к свободе и выбору, постепенно прикасающегося к областям независимого разума и сознания и вообще имеющего перед всей прочей живой природой неизмеримое количество льгот, - важна сама возможность вступать в глубокий контакт и с себе подобными, и с окружающей средой. И в ценности объединения человека с тем либо другим нет никакой приоритетности – оба пути с равным успехом способны породить необходимейший жизни плод. Неиспользование этой единственно драгоценной перед ликом мироздания дарованной человеку способности и есть грубое попрание жизни, отзывающееся неизбежным оскудением и деградацией. И когда это происходит, или, как с нами, уже произошло, чуткие люди возвышают свои голоса, чтобы пробудить уснувших, и даже, быть может, усопших, ибо великое «Встань и иди!» совершается через Слово. Но чтобы приблизилось это восстание из мертвых, чтобы совершилось восстановление жизни, нам предстоит убедиться, что мы мертвы. «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки», имея задачей выявить степень обреченности и бесплодности маргинального Котлована, подробнейшим образом акцентирует нашу преобладающую неспособность вступать в живородящий контакт.

«…Софья Андреевна ощутила лучшее, что только довелось ей испытывать в жизни: ей показалось, будто некое существо – не бог, потому что бога нет, - но существо всевидящее, ничего для себя самого не желающее, жалеет их обоих, будто собственных детей, … подстановка мнимой величины разрешила задачу и помогла не только Софье Андреевне, но и Катерине Ивановне, чьи клетки, вздрогнув, совершили в этот момент четвертое деление…»

Ольга Славникова

Софья Андреевна – персонаж, с которого начинается развертывание романного полотна, и посему выходит, что она и есть причина – «вина» – всего остального происходящего. Она лишается физической невинности потому только, что телесное звучание вызревшей плоти – единственный для нее голос реальности, который она способна собой воспринять. Откликнувшись на его звучание, - отозвавшись вообще на призыв реальности единственный и последний раз в жизни, - она перестала сопротивляться самой себе и скоропалительно отреагировала на первую в новом ее состоянии случайность. Жизненный поток вынес ее к телу будущего мужа Ивана так же, как к мифологической Снегурочке вынес первого встречного Мизгиря. На самом деле ею не совершалось никакого выбора, на месте будущего краткосрочного мужа мог оказаться кто угодно другой, вплоть до временно отмывшегося ради брачного сезона бомжа. Славникова очень последовательна в стремлении сохранять логику реальности, и это закономерно приводит к разрушению мифа об избранности друг для друга жены и мужа. Даже если бы супругом Софьи Андреевны оказался кто угодно другой – партработник, пекарь или главный инженер завода, – от такой мелкой рокировки в ее жизни все равно не могло произойти никаких существенных перетасовок: точно так же супруг был бы изгнан или ушел бы сам в неприютные лабиринты земли, точно так же под любым другим афродитным истуканом была бы зачата ненужная дочь, и точно так же Софья Андреевна нанизывала бы на нить судьбы свою умножаемую оскорбленностями умственную ненависть, заменившую ей сознание. Допустив однажды до телесных недр мужчину и во вполне законном браке разрешившись младенцем, она осталась тем не менее духовно и душевно непочата и целостна, в ней не прибыло чувств и ее не коснулась глубина ответственности хотя бы за самою себя.

Отозвавшись на призыв мира приблизиться и коснуться хоть чего-нибудь, она не произвела истинного контакта даже с мужчиной, и впредь физические соприкосновения совершались в одностороннем порядке мужем, потому что Софья Андреевна внутренне отстранилась от них навсегда. Ей была предоставлена судьбой возможность состояться, пусть худо-бедно, в качествах матери и жены, если и не в душевно-духовных координатах, то хотя бы в пределах нормальной бытовой активности, - состояться в качествах, возвышающих «грех» до служения другому, - но это оказалось ее спящей натуре не по разумению и непосильно, ибо прервало бы ее пустую сонливость. Но бытие все равно вынуждает если и не к движению, то хотя бы к пульсации, и женщина вынудила себя к условно-стандартным и убого-педагогическим ролям материнства и супружества, и роли смогли расположиться лишь в очевидной ее взгляду структуре материального быта, в котором так легко оказалось, имитируя заботу и внимание, утверждать себя самою относительно дочери, указывая на разбросанные штанишки и чулки, однообразно и невыразительно поучая абстрактному порядку, а прочее время пребывая в раздраженном молчании.

Обделенная собою женщина не смогла стать матерью даже на естественно-животном уровне, когда любая кошка и собака, не претендуя ни на какие воспитательные высоты, просто вылизывают своих многократных детенышей и снисходят к их неумению в обучающей и терпеливой игре, инстинктивно предчувствуя, сколь важен для маленького существа первый обнадеживающий опыт контакта с матерью, потому что будущая продолжительность жизни детеныша сможет строиться лишь на приобретенной способности непарализованно контактировать с миром. Софья Андреевна, умиравшая от ужаса в собственной юности три года подряд при виде пятен крови на своих трусиках, когда-то унаследовала брезгливый страх перед жизнью и опустошающее ханжество от такой же суррогатной собственной матери.

Софья Андреевна ощущала себя праведной (непорочной!) не столько потому, что праведность дополняла ее особыми, ею же измышленными и поддерживаемыми ложной общественной моралью правами – судить других и множить и классифицировать обиды, превращая их в капитал, за который однажды должно воздаться славой и почитанием воистину великомученическим, - ничего подобного: для чувства личной непорочности и невоздаянного мученичества у нее были все основания, вплоть до самых философских и вознесенно метафизических – в ней так и не произошло грехопадения и соответственно не прибавилось ни опыта, ни смирения, ни понимания, ни способности к различению чувств, ни даже простейшего слуха к естественным инстинктивным потребностям. А Ольга Славникова воспользовалась не только привычными нам правами художника, по своему усмотрению и самочувствию ткущего картины внутренней реальности, но и профессионализмом репортера, мастерски владеющего искусством точнейшей документальной фотографии, - того, который, по-видимому, пребывает в каждом из нас неслышимо и невидимо, присутствуя незримо, но неусыпно ведя свой каузальный счет всем пережитым и освоенным фактам бытия. Состояние, в котором длительно и тягомотно коротает жизнь Софья Андреевна, узнаваемо и признаваемо нами мучительно, как любая неприглядная, засоренная и опасная реальность, до сего момента никогда в полноте своей не соприкасавшаяся с нашим сознанием, но вдруг прямо и непосредственно ворвавшаяся в судьбу. Ольга Славникова не озвучила грех невинности в своем тексте в прямой вывод - не посчитала необходимым, не захотела, не смогла или не догадалась, - и это, на мой взгляд, явилось недостаточностью, обременяющей чрезвычайно талантливое произведение, ибо стало досадной помехой читательскому восприятию. Потому что – опять же на мой взгляд – именно автором выраженная и осмысленная констатация им же проявленной картины освободила бы читателя от гнетущего шока и личной вины перед обрушившимся на него молотом небытия, так как читатель по недоразумению или неопытности воспринимает выявленную автором причинность – при отсутствии возвышения этой причинности до обобщающих и достаточно отчетливых выводов – как насилие над собой и личное ему обвинение. Но благословение автора всякого рода пожеланиями всегда является диалогом непосредственно с художником, в этой же главе место отведено беседе с романом как самостоятельным фактом жизни, уже от художника отстранившимся. И моя цель – помочь читателю и роману вступить в контакт, чтобы оба жизненных явления не расстались взаимно друг другом не дополненными.

«… Девочка … подумала, что их отношения с матерью всегда почему-то строятся вокруг пустяков навроде дезодоранта, или шерстяных рейтузов, или липкого пузырька из-под духов, - чувства словно нуждаются в конкретном мелком предмете, чтобы не разминуться в пространстве и на чем-то сойтись, и сойтись тем вернее, чем мельче точка, становящаяся целью…»

Ольга Славникова.

Для всех без исключения персонажей «Стрекозы…» вселенная расположена в пределах доступного предметного ряда, точнее – предмета как такового, который возможно взять в руки и тем самым недолго иметь, утверждая и продлевая таким образом свое дискретное бытие. Границы Ойкумены проходят по границе бытового взора, за его пределами не существует ничего. Сомнительные книги, попадающие в жилье учительницы словесности, - а сомнительно все, выходящее за пределы ученической программы семидесятых годов, - тут же укрываются в тайники за какую-нибудь батарею или шкаф, затканные паутиной, либо подвергаются в запертой ванной аутодафе без свидетелей, чтобы никто не посмел опорочить праведность женщины, ежеминутно пребывающей в стерильности и оскорбляемой непонятным наличием в мире прочих существ. Спрятанные, они непонятно как исчезают и растворяются, их невозможно потом обнаружить в утлых хрущевочных пределах, как невозможно было бы найти скользнувший мимо взора метеорит в космосе; созданные сторонним опытом книги заведомо греховны, приходят из ниоткуда и исчезают в нигде, оставляя в женщине смутное подозрение в нарушении космических законов, - за обозримыми пределами быть от нее ничего не должно. Все, уходящее из-под обозначения и собственности ее взгляда, становится враждебным, и именно здесь вроется причина ее ненависти к канувшему в нетях мужу, к отдельно телесно существующей дочери, именно потому Софья Андреевна несоразмерно спокойно соглашается со смертельной болезнью: раз болезнь расположилась в ее личном ей принадлежащем теле, стало быть – она обретение и умножение ее имущества, отныне и болезнь – ее неотторжимая собственность. Любой кивок из зателесного бытия есть искушение грехопадением для праведника. Российский праведник словесности, не изведавший собой значительности и смысла добра и зла, - самый уродливый монстр бытия, потому что в нем, производящем одни лишь слова, не зачата жизнь и не будет ни сострадания, ни любви.

Персонажи Славниковой не ищут в предметности никакого содержания. Им необходимо, чтобы предмет оставался им доступен, и каким-то образом им принадлежал. Предмет для них – единственное доказательство и выражение собственного существования. Поэтому мать столь нетерпима к перемещению вещей дочерью, да и в принципе к тому, что дочь осмеливается к ним прикасаться. За бытовой агрессией вовсе не кроется особой пристрастности к порядку – любой, кто покушается на имущество Софьи Андреевны хотя бы взглядом, посягает на ее жизнь и пытается экспроприировать свидетельство бытия. Приходящая в гости незваная Комариха оскверняет собой не ложку и не вилку – она насильник и потенциальный убийца, потому что, трогая пальцами посуду, в ощущениях Софьи Андреевны на самом деле касается ее печени, почек и сердца и вторгается в ее тело. И ненависть питается вовсе не враждебной злобностью, не врожденностью дурных инстинктов собственника, а потребностью в простом телесном предохранении. Избрав себе раз и навсегда нерушимый ряд убогих предметов, женщина продлила свой организм до комнатно-трамвайно-служебного объема, и этот объем стал для ее девственного отключенного сознания презервативом, предохраняющим от контактов с прочей обязывающей к размышлению невыносимо греховной средой.

Впитав в себя ограниченность матери как единственное, что мать могла предложить унаследовать, девочка не могла не придти к выводу, что человек есть принадлежащая ему вещь. Через украденные предметы девочка совершала душевное приближение к другому, сама вещь ценности для нее не представляла, и по существу акт воровства никогда не был присвоением чужого имущества. Странные поступки означали одно: взгляд – через предмет – в глаза незнакомого и желанного человека, и были несостоявшимся – через ковчег предмета – диалогом двух душ. Произнесенный вопрос и полученный ответ, о которых ни вор, ни обворованный не догадывались. Изуродованный отсутствием общения и материнского прикосновения ребенок впоследствии так и останется полупустой телесностью, свыше ода

Татьяна Тайганова

Наследники Джана