Вечерний Гондольер | Библиотека

 

 

 

 

Татьяна Тайганова

 

 

СОЛО В ХОРОВОМ ИСПОЛНЕНИИ

 

 

 

                                               "... Человек принадлежит истине,

                                               обречен на нее и обручен с нею, истина нам

                                               суждена, в ней мы себя обретаем..." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

Часть первая

 

 

СОЛО

 

 

1

 

"... Но что значит - является

автором? Автор - ведь только  призма.

Он не свободен и заставлен решать определённую

задачу. Впрочем, ничего он не решает, а всего лишь

посредничает в самосознании..." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Цель присутствия художника в творческом потоке не изменилась со времен возникновения искусства - художник во что бы то ни стало стремится оказать влияние на состояние ума и чувств современника. И не имеет значения, какую роль предпочитает себе творчество - выступать в лице зодчего, ученого, философа или писателя, - ибо все эти лица суть одно и являются взглядом в мир общего преобразующего начала. Любой преобразователь, стремясь на полшага опередить эпоху, торопится выделить собственный голос из эволюционной демонстрации талантов. И в этом повинен не только лишь врожденный инстинкт, требующий от человека соучастия в развитии, торопя и подталкивая отстающих, но и естественная потребность творящего Эго реализовываться в наиболее полном самовыражении. Осваивая и осваиваясь, мы  расширяем реальность до космического многообразия, и все его крайности соединяются в нашем сердце; стремясь услышать Симфонию мира, мы учимся гармонии. Мы рвемся дирижировать космическим хором и, просветляясь ошибками, выращиваем - "мыслительный процесс сродни растительному" - (А.Н.) - свой голос для соло.

 

            В зависимости от потребностей переживаемой в данный момент истории, стремнина творчества движется либо в русле разрушительном, размывающем, растаскивающем отжитую и оприходованную реальность на части и измельчая вчерашний порядок вещей в сорное крошево, пригодное отныне лишь в качестве дренажа под грядущий посев; либо - в русле созидательном. Голоса, избравшие второй путь, трудоемкий и не приносящий немедленных результатов, плохо слышимы вовсе не из-за слабости говорящих, а по той причине, что общественный слух устойчиво реагирует на вибрации, преобладающие в данный момент, -  а сегодня они разрушительные - или же засорен общими местами несгибаемой и неполноценной национализированной морали, давно отчужденной от человека, но все еще диктующей свою волю общественному сознанию. Когда же все тело жизни, изнасилованное идеологическими экспериментами, возвещает собой боль, лихорадку и бред или вовсе полную отключку сознания, а привычка к болезни становится национальным достоянием, из которого, игнорируя разумные ориентиры, стремятся извлечь дивиденды, тихий голос радости бытия, зазвучавший, когда каждый требует себе дармового жаропонижающего, воспринимается как голос безумца, чаще же - попросту игнорируется как вопиющая неуместность.

 

 

 

"...Собака отлично понимает,

чего от нее хочет хозяин, человек находится

в том же положении по отношению к реальности." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Никому за пределами Вологды не ведомый автор, живущий жизнью провинциального философа, обделенного информацией, общением, возможностью нормально публиковаться, да и вообще более-менее полноценно разделить с кем-нибудь процесс своей внутренней творческой эволюции, не находящий, как трезво можно предположить, адекватного отклика в пишущей среде, не говоря уж о среде читающей, и при этом вовсе не рвущийся приспосабливать свое драгоценное будущее к социуму, пребывающему преимущественно в прошлом, - вдруг создает произведение не просто обремененное личными амбициями и высшими запросами сразу и непосредственно к Истине, не просто незаурядное, а, возможно, в своем роде исключительное. И исключительность его, на мой взгляд, заключена совсем не в художественной самоценности, на которую всегда найдется чье-нибудь неприятие, а в чистом голосе пробуждения, возвещающем приближение нового дня, в слиянии в целое интуитивных, миросозерцательных и логических доказательств права Человека на достоинство и самоуважение. Сегодняшнему мудрецу, вступающему с читателем почти в бухгалтерский взаиморасчет для того, чтобы убедить его в самоочевидном, приходится привлекать едва ли не высшую математику, ибо интуитивных аргументов явно недостаточно, чтобы защитить в самом же читателе его бессмертную потенцию - глубокую и бесспорную потребность в осмыслении жизни. Сказать "так надо" или "так правильно" означает не сказать ничего, а интуитивное чутье приходится подкреплять твердым фундаментом живой логики, про существование которой россияне попросту забыли благодаря восьми десятилетиям принципиально абсурдного бытия. Остается лишь надеяться, что еще лет через восемьдесят общество найдет силы возвратить себе все гуманитарные слагаемые достоинства, ради которого, оно, общество, и призвано к жизни самой природой. Я, как и автор "Пира", убеждена в неизбежности этого процесса, а художнику остается лишь стоически трудиться, не теряя собственного самоуважения и не позволяя себе затонуть ни в отрицании блага самой жизни, ни в презрении к человеку. И для общественного здоровья драгоценна каждая демонстрация такого рода.

 

            С одной стороны - нахальных художников, осмеливающихся посягнуть на создание мировой симфонии или хотя бы воспитавших в себе такую потребность, всегда, к сожалению, будет недоставать. С другой - экспериментирование с философией даже у опытного и жаждущего читателя все же вызывает озноб - еще один Диоген предлагает мне навести порядок в его бочке. Хорошо, если он мне сам помогает на этом субботнике по латанию дыр во вселенной, а если он, заманив в свою темноту, насмешливо и цинично наблюдает за моими усилиями, или, что еще непорядочней, движется следом и тут же разбирает в хлам все, что удалось отреставрировать до относительной гармонии? Если же в читателе еще учесть и страх, основанный на непреодолимом авторском стремлении к личностному солированию во что бы то ни стало, которое неизбежно приводит к плутанию в высотах и к концептуальным тупикам, к творческому и читательскому душевному истощению, а в итоге - к жесткому и фанатичному неприятию любой трезвой аргументации, исходящей из инородных умов всяких там несогласных, - то вполне можно понять то смущение, которое, предваряя всякие впечатления, охватило меня при виде еще одной попытки объять необъятное.

            "Пир" Алексея Николаева - незавуалированная философская проза, с весьма умеренными попытками в целях привлечения более-менее широкого читателя придать ей привлекательный характер, и никакого, в духе Пелевина, преступного торжества цинизма; ювелирная даже для опытного художника демонстрация через персонажей причинно-следственных взаимосвязей человеческого духовного наполнения почти успешно заменила сюжетные беллетристические перипетии; можно радоваться самодостаточной игре логики со здравым смыслом, в которой неизбежно побеждает душевное здоровье, а ироничная и мягкая схоластика не слишком даже и навязчиво довлеет над проводимой сквозь текст идеей единства всех точек зрения на место человека в мироздании; во всем пространстве прозы выдержан благородный стиль и мягкая, чрезвычайно доброжелательная и никого не унижающая ирония вкупе с детским простосердечием. И, что вовсе загадочно и отрадно, - очевидна неискушенная чистота еще не замутненного внутренними сомнениями твореского источника, вдохновившего Алексея Николаева на пир, свободный от чумы. Радовать душу, не отягощенную творческой ревностью, эти достоинства могут долго, но даже не они победили мой скепсис по отношению к художническим экспериментам в области философии, - уважая и Художника, и Философа и веруя в нечастое чудо взаимообогащающего слияния обоих начал в одном авторе, я опасалась, что текст "Пира" вдруг исчерпает себя нечаянным или намеренным саморазрушением, а автор не сумеет выдержать избранной им  наивно-доверительной и чрезвычайно корректной интонации по отношению к мученику смысла читателю. Перед нами совершенно прямая, откровенная до наивности попытка создать внутреннее хоровое единство человека. Она материализована автором путем разделения человеческого ( общечеловеческого ) единства в перечень действующих лиц (Участников), поэтапно появляющихся из-за кулис Истины на сцене Истины, финального торжества которой автор намерен добиться в своем эссе, или повести, или проекции романа, или новой Апологии Сократа, а судя по форме - драмы. И нахально-наивная попытка очередного, вдруг огласившего себя мудреца внезапно венчается успехом - возникает на фоне негативистски не расположенной к человеку сегодняшней литературной тенденции столь желанный оптимистический эффект литературно-умозрительного соединения разных сторон личности в весомый сольный Голос. Автору "Пира" хотя бы в пространстве прозы удалось то нечастое чудо, которого тщетно добиваются психоаналитики, аскеты и мудрецы высокого ранга и величественные маги, не отдающие предпочтения ни смерти, ни жизни, - соединения дробных качеств человека, вечно конфликтующих между собой, в цельное, индивидуализированное объемное и всемогущее "Я".

            У новорожденного, спеленатого истиной Пира уже никогда не поедет крыша от неразрешимых тягот жизни, ибо он рад всем ее проявлениям без самоистязания и с признательным пониманием. Он прошел искушение чрезмерной заботой (образ Кравчего в череде действующих лиц), славой и жгучей потребностью в деятельности (Мафиози, он же, в дополняющем переводе автора, - Герой), духовной жаждой и надеждой (Мечтатель), крушением иллюзий (Правдолюбец и Некто Змей), удачей (Счастливчик), знанием и судьбой (Фаталист), духовной аскезой (Примитивист). Пир готов стать рыцарем и Неба и Земли без страха и упрека в нетрудоспособности - он знает достаточно, чтобы не терять воли и мужества от неминуемых и закономерных ошибок. На мой взгляд, выглянувший из николаевской книги любопытный хоровой Пир и есть тот самый Человек, которого разыскивал с фонарем, возможно - лукаво, возможно - всерьез, автор, Я, во всяком случае, узнала Пира в лицо, ибо не только знакома с ним, но и в лучшие моменты жизни мне удавалось вполне удовлетворительно с ним беседовать, и, признаюсь, это и было наибольшее наполнение радостью от собственных возможностей, несмотря на то, что возможности эти явно принадлежат больше идеалу, чем моей конкретной недопроявленной индивидуальности. В общении с людьми, которые понимали не только то, что я говорю, но и то, что стремлюсь сказать, тоже звучал хоровой голос Пира, и я старалась отвечать такому общению порядочностью и непредвзятостью.

 

            Дальнейший анализ представляет собой расшифровку самого первого и самого непосредственного впечатления от "Пира", попытку тщательного и скрупулезного разворачивания потенций автора, заложенных, на мой взгляд, в его первом всерьез опубликованном тексте. Свою задачу я вижу во всемерной поддержке тех положительных его качеств, которые сумела ощутить, которые постараюсь расположить в доказательный ряд и более или менее толково изложить в надежде на точность собственного интуитивного чувства и опыта и рассчитывая на аналогичное чувство в авторе. Необходимая состыковка может и не состояться, и тогда выловленные аналитиком потенциальные достоинства, возможности и богатство автора, индивидуализированные через чужое ему восприятие останутся пребывать в "Пире" в свернутой стартовой позиции, а на линию творческого марафона выйдет нечто совсем иное. Автор может и не захотеть освоить собственные, но озвученные сторонним голосом, возможности, полагая, что у него есть и более насущные задачи, и, возможно, будет прав хотя бы потому, что всегда избирается более желанное, и, стало быть, более необходимое.

            Поскольку вниманию читателя был предложен "Пиром" непосредственный и прямой поиск Истины, а голос, озвучивший его, показался глубоко порядочным и не чуждым дисциплине, то я отнеслась к творению предельно ответственно и пришла к необходимости исследовать его в соответствии с постулатом формы-содержания, то есть - и изнутри, и снаружи. Отсюда закономерно воспоследовали две концепции. В одной отразилось глубинное восприятие, в другой - рассмотрение формы, в которую Алексеем Николаевым "Пир" облачен. Поскольку в данном случае приходится иметь дело с Философом, у которого Художник лишь инструмент выражения, и, следовательно, сугубо литературная аргументация будет ему тесна и неудобна, - и я с ним принципиально согласна и солидарна, - то там, где это казалось уместным, я с удовольствием пыталась говорить с Философом на его родном языке, не слишком, впрочем, воспаряя, а стремясь, где только возможно, мысль заземлять, но так, чтобы она не опустошалась, а напротив - пополнялась энергиями и опытом земных воплощений.

 

            Алексей Николаев, с успехом владеющий историческим и общекультурным материалом, произвел литературно-психологический эксперимент: как известно, ненамного более двух тысяч лет тому назад, во времена античной гармонии, когда собеседники не стеснялись именовать себя философами и даже быть ими, а человек, не ищущий смысла, вообще не был достоин общения и воспринимался хоть и гражданином, но сорта второго, - объединялись для беседы и вокруг сосуда вовсе не ради полной отключки сознания. И проясняли свой разум не ужасами деноминации рубля или ваучеризации всей страны ради компромисса между капитализмом и спекулятивным идеализмом, а во имя приближения к истине, стараясь в меру сил не подменять следствий причинами. Собеседников, своевременно обучившихся логике, риторике и даже здравому смыслу, обносил, создавая особую ауру и комфорт, напитком виночерпий, а в среде соискателей истины было принято общение преимущественно корректное и основанное на взаимоуважении, что с легкой, но ностальгической иронией  всячески подчеркивается Алексеем Николаевым в диалогах "Пира". Автор, тоскуя по Золотому Веку, взял вполне допустимую исторически картину и попытался развернуть ее лицом ко дню сегодняшнему, перенеся античных аристократов духа в формы мига текущего. Эта наивная, как детский рисунок, искренне идеалистическая попытка в известной мере схематична, и так же, как детский рисунок, она изящна и точна своей простодушной миросозерцательностью. И рассмотреть эксперимент Николаева возможно по крайней мере с двух различных позиций, благо автор дает к тому богатые предпосылки.

 

 

2

 

Концепция

ЭТИЧЕСКАЯ,

исходящая из внеконфликтного общения Участников

 

 

 

"...Человек сам себя не знает...

Как же быть ему человеком, не зная,

что он такое?" -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Алексей Николаев ни при какой ситуации не смог бы провести собеседования, подобного "Пиру", в вольных условиях современности, отягощенной неизмеримо больше, чем в античные времена, последствиями тотальной идеологии: невежеством, озлобленностью, всеобщей полуграмотностью и невозможностью для любого, кто этого неосмотрительно пожелает, не просто высказаться вширь и вглубь и не одним только лаконично объемлющим истину матом, но еще при этом оказаться услышанным немедленно или хотя бы при жизни.

            Реальность сейчас исторически такова, что каждый совсем не по своей доброй воле оказывается в изоляции, одни - в большей степени, кто-то - в меньшей. Такова болезненная плата личности за благо индивидуализации, предоставленное ей природой. Слово, вынашиваемое нами, никак не может обрести плоти и вылиться в конкретное действие. Попытки такого рода лишь увеличивают неразбериху окружающего мира, удивительно быстро глохнут, ввергая в недоумение и приводя к социальной и личной апатии, однако в этом прорисовывается требующая признания закономерность, которая очевидно требует смены вектора прикладываемых сил. Она предлагает переместить наши усилия извне - вовнутрь, ибо наш привычный мир перенасытился материальностью, он, обеспечивая нам нашу, условно говоря, кристаллизацию,  попросту заставляет нас заняться самими собой. И если на миг представить массу всей  овеществленной человечеством работы снаружи и спроецировать ее на грядущую работу для внутри, то возможным результатом можно и потрястись. Подходящей же почвой для собеседования по этому поводу и обретения необходимых Участников для общения оказывается лишь внутреннее "Я" человека, его душевно-духовное поле. И, основываясь на трезвой логике, можно из этого факта предположить, что сиротское, не находящее пристанища слово и должно, по всей видимости, обретать себе тело именно там, во внутреннем поле человека. Быть может, жестокая эпоха, толкающая нас к вынужденному одиночеству и, соответственно, к размышлению, не есть несчастье, воспринимаемое как мировое зло, а есть жизненная эволюционная необходимость. И хотя жизнь во внутренней изоляции кажется нам пока узким мостом над пропастью, но мост, однако же, есть, - осталось лишь без ошибки понять его функцию, пусть даже его одного, раз уж мы неизбежно пугаемся пропасти. И мост этот - внутреннее общение человека с самим собой. Ибо, как ни странно, именно эта нематериальная плавильная печь выпекает те кирпичи, из которых начнут строиться Нотр-Дамы будущего.

            "Пир" Алексея Николаева является хором голосов, каждый из которых констатирует свой опыт жизни в виде отчетливо выраженной идеи. И оказывается, что за каждой из воплощенных в Участников идеей имеется определенная глубина и историческая и эволюционная ценность. Ни один из собеседников не может опровергнуть другого полностью и бесповоротно, и даже после вычитания опровержений из идеологической судьбы каждого из Участников, все равно в любом из них остается невидимая ценность "Икс", -  нечто, в спорах не задеваемое и непоколебленное - их явная необходимость во всей совокупности пребывать и двигаться на общей арене человечества. И "цель Икс", не потревоженная никакими ниспровержениями, всех непроизнесенно единит в спаянное взаимозависимостью и взаимонеобходимостью целое. И роли Участников "Пира" узнаваемо сопоставимы с ролями наших собственных внутренних голосов, а сам Пир очень напоминает наше внутреннее поле. И ничем другим Пир быть не может. - автор нам предлагает одно лишь пространство, объем, а быть может - точку, из которой ненадолго проступают Голоса, чтобы, высказавшись, раствориться в объеме до следующей назревшей необходимости. Они принципиально лишены всякой телесности, одежд, бряцания оружием, семей и детей, кухонных и узких политических проблем, они говорят о главном - какие они есть в своем существе, ничего не скрывая и не прячась друг за друга, не перекладывая ни на кого ответственности. Они - голы и без одежд кожаных, как и с самого Пира сняты все украшения и одежды, он полностью лишен предметности; ничто конкретное, к чему физически можно прикоснуться и взять рукою, в нем принципиально не присутствует, - если, конечно, не считать того гипотетически наличествующего напитка, который периодически предлагается Кравчим. Именно так оголенно и выглядит наш собственный душевно-духовный объем, в котором объединенно-разъединенно пребывает наше истинное "я".

            Не могу сказать определенно, пришел ли Алексей Николаев к этой очень точной, давно назревшей и подталкивающей к немедленному воплощению констатации интуитивно или осознанно, но само  построение и стиль повествования свидетельствуют о попытке переноса всех предлагаемых жизнью конфликтов и обстоятельств, их породивших, на почву человека внутреннего, ибо только такой посев - судя в том числе и по "Пиру" - является сегодня единственно полноценным и питающим. Обобщение, с одной стороны, самоочевидное для каждого, кто пытался хоть как-то работать над своим содержанием, а с другой, с точки зрения образной художественной метафоры, автором, к сожалению, никак не выделенной и не подчеркнутой, не переведенной из уровня повествования в развернутый образный афоризм, - "Пир" есть достижение литературы, если понимать литературу не как канаву для нечистот, а так, как и должно, так, как было всегда и снова будет, - как средство самоосознания и арену для духовной состязательности, ибо нам предлагается к употреблению найденная Алексеем Николаевым ценность: только внутри нас и происходят на самом деле все наши диалоги, только там и осуществляются реальные связи между разными проявлениями собственной, лично нам принадлежащей личности, выражаясь в воспоминаниях, спорах с совестью, вербализации желаний и так далее, - Участников мы в себе найдем предостаточно, и именно тех, которые нам больше всего в данный момент необходимы. Если же мы попробуем поэкспериментировать с собственным вниманием, то без труда убедимся, что непременно захотим продолжить внутри себя спор с тем человеком, с которым вовне не удался разговор, и обязательно будем продолжать выяснять с ним отношения до тех пор, пока не обретем достаточно весомой аргументации в его адрес. По сути, каждый говорящий переносит, переселяет, вселяет собеседника внутрь самого себя, а наш бывший визави, возможно, в данный момент покупает на последние деньги пакет позавчерашнего уцененного кефира, на своем внутреннем поле упорно доказывая свои гражданские права правительству, не доплатившему ему законную зарплату, и страдает даже больше нас, ибо ему-то приходится размещать внутри "я" всю нашу славную Думу, которой всегда есть что ответить. Так что общение находится вовсе не там, где мы привыкли его обнаруживать. А добиваться того, чтобы оно происходило в пределах привычной схемы и при том полноценно - высокое и тонкое искусство, и даже самые одаренные учатся ему всю жизнь, постепенно сращивая свои души со всеми иными. И лишь - и только - тогда, при этом сращении, при терпеливом и непредвзятом отметании всего физиологического сора, и может возникнуть то великолепие и благо истинной речи и истинного общения, которое продемонстрировано в одиноком "Пире" Алексея Николаева.

            И это еще не все в непроявленной этической концепции автора - остается парадокс монолога и диалога: ведь нам только представляется, что внутри себя мы произносим именно монолог, - да ничего подобного, этой формой речения  мы пользуемся как раз тогда, когда обращаемся вовне, в профанном общении с другими, потому как Участников там никак не получается. А более-менее классические - в драматургическом смысле - диалоги производим исключительно внутри самих себя, оспаривая и опровергая собственные гулко звучащие голоса, вступаем в непримиримые и яростные внутренние выяснения отношений, и далеко не всегда эти "Я"-"Я"-"Я"- диалоги заканчиваются некровавым исходом, и крайне редко соблюдается корректность по отношению к голосообразующим качествам. Там - все так же, как и снаружи, лишь более полнокровно и более действенно, потому что, несмотря на все психоаналитические "подавления", "вытеснения" и прочие фрустарции, мы все же позволяем в конце концов выступить и высказаться каждому внутреннему солисту, ибо солист этот найдет способ отстоять право на слово, и если мы попробуем его лишить такой возможности, он нас накажет - депрессией, дурным расположением духа, раздражением и угнетенностью.

            Собственно, у нас нет никаких серьезных оснований считать себя одинокими, потому что внутри нас всегда оказывается больше народу, чем наличествует около или вовне. Истинное одиночество человеку попросту неведомо, ибо он ни минуты не бывает один, а всегда коллективен; возможно, что оно и есть блаженство тишины, когда никто не достает проблемами и разговорами. А одиночество "вселенское", "космическая тоска" и прочая экзистенция может оказаться очень острой, но юношеской, ювенильно-океанической потребностью и эмоцией неопытной души, жаждущей самоотдачи и наполнения, но не уверенной в своих силах и потому спешащей дополниться любым соседним "я", согласным выслушать, а может статься - и вычерпать весь ее бормочущий океан. Это чувство близкое к любви, но выражающееся, однако, негативно и противоположно, не может иметь отношения к одиночеству, ибо на самом деле есть неосознанная, неосвоенная полнота бытия, перевернутая вверх основанием радость, по недомыслию выражаемая через неприятие реальности. Оно есть состояние ненаполненного глубокого сосуда, в котором мечется преждевременное эхо, не находя себе голосов, которые еще не выделились из точки и не разделились; мучительная боль одиночества, которая все это сопровождает, - потуги рождения нашего "Я", чему мы слишком настойчиво водружаем помехи.

           

            Как ни парадоксально, именно идеалистическая проекция Золотого Века на невымышленные актуальные вопросы бытия дала результат внезапной удачи, пусть даже не окончательно реализованной - я буду аргументировать этот  вывод в русле второй концепции. Алексей Николаев сумел проиллюстрировать "Пиром" реальные условия внутреннего мира, в котором расположил себя наш современник, в той или иной мере озабоченный трудом мысли. И результативен авторский труд оказался потому, что в итоге родилась картина - пусть только в образе намека и пока еще миража - возможной гармонии: мы все необходимы друг другу, и все в нас друг другу необходимо, и неосознанная необходимость рождает развитие и лестницу осваиваемых вопросов, и лестница ведет скорее вверх, чем вниз. Если бы автор настаивал на обратном, то вместо "Пира" перед нами опять прогремел бы вопль негативистского хаоса, сродни тому обвальному диссонансу точек зрения, что прозвучал в пелевинском "Чапаеве". Автор мог бы, предположим, обратиться и к другому, менее фельетонному и более традиционному для сегодняшнего дня пути - постсоветскому сверхреализму, а один к одному подсмотренная и переснятая на фотопленку реальность породила бы в качестве произведения искусства психологическую драму ужасов, картину психического расщепления личности, в которой все части больны и требуют смерти для соседней. Этого не случилось, к счастью для нашей могучей литературы. Николаевский подход из полноты, радости, блаженности единого общения как раз и привел к остро запоминающейся картине, вызывающей законный вопрос: как же так? я чувствую и понимаю, что должно быть хотя бы так, как у Николаева, но почему все обстоит с точностью до наоборот?

            Трудно определить, интуитивно, намеренно, или в соответствии с перенесенным личным опытом, а может быть - в силу простой наблюдательности  и дисциплинированной мысли, - Алексей Николаев попытался материализовать столь многообещающую - в философско-этическом смысле - метафору, на которую "Пиром" дан всего лишь намек, вряд ли концептуализированный во всех конкретностях в коротком произведении. Однако при всей наивно-ироничной идеалистичности - да и так ли это? - им создана работа достаточно тонкая, вызывающая по отношению к сегодняшнему положению вещей глубокое сочувствие и сострадание, и, сверх того, горькое недоумение, почему такие простые и необходимые вещи, как поиск истины, уже не могут производиться в общественном присутствии. Деградация? Да ничего подобного. Попросту - путь, предопределенный эволюцией: раньше для успешного изыскания истины была необходима не совсем трезвая кампания аристократов, сегодня это делает периодически любой люмпен при рядовом наличии куста, стакана и двоих товарищей из группы поддержки. Грехопадение истины прямо в пролетарские массы, при всех вариантах исторически воспоследовавшего абсурда, сделало путь к ней неизмеримо доступней, чем когда-то в Золотом Веке, где сей околостаканный контингент именовался бы не иначе, как рабским и никакой истины не достойным. И, собственно, именно на это и намекает Алексей Николаев созданием своего "Пира": нет избранных, есть - званые. Гости, участники, собеседники. Правдолюбцы, психоаналитики, халявщики и новые русские. Любые и всякие. Персонажей на пятидесяти страницах книги участвует шестнадцать - делим пятьдесят на шестнадцать - около трех страниц предоставлено каждому. Этих очень лаконичных литературных пределов оказывается достаточно, чтобы изложить, доказать, проаргументировать опытом свое представление о жизни. Это вам не Дума, - здесь регламент дисциплинирован только необходимостью, а микрофон предоставлен любому; каждый голос товарищ соседу, и объединяет голоса любящее и терпеливое, единое, незримо присутствующее пр6езидентствующее "Я", оставшееся за скобками "Пира", но в сердце автора. Ибо философов много, но философия одна и едина; разделена, но неделима; и в силу своего неуясненного могущества терпима ко всем проявлениям жизненных конфессий, блуждающих в собственной неполноте и разделенности.

            Карл Густав Юнг, разнеся основные преобладающие качества натуры человеческой на разных психологических представителей, написал, по существу, свой собственный "Пир", убедивший всех нас объемной психоаналитической практикой. Если же отвлечься от практики, то внутри нас потенциально все представители юнговской классификации существуют в неусеченном объеме потенций, просто с кем-то из них мы привыкли общаться чаще, и они и определяют наш темперамент, который без сомнения изменяется при начавшемся активном развитии - экстроверт, гармонизируясь, приближается к глубине интуиции интроверта, а последний вышагивает за мешающие пределы замкнутости и недоверия, давая возможность задавленным расширяюще-экстровертным качествам нормально сообщаться с миром. Полагаю, что наши внутренние свойства будут продолжать развиваться, постепенно привыкая к дружелюбным взаимоотношениям, и еще через какую-нибудь тысячу лет найдется новый гений психологии, который заново уточнит классификацию. И не исключено, что ему придется двигаться в обратном Юнгу направлении, не столько дифференцируя, сколько синтезируя. собирая все обнаруженное до состояния цельности, сворачивая устаревшие номинации в общий объем, потому что они перестанут соответствовать действительности. А сама психология - наука о душе -- наконец начнет заниматься именно тем, чем предсказано ей терминологически, то есть - душой, а не ее витально-физиологическими отражениями, давление которых на психику есть скорее болезнь роста, чем норма. Именно такой путь и был предсказан ей в начале столетия эзотериком Успенским. Кратные внутренние истины частного воплощения, дополняющие друг друга, сольются в мощный поток, который перестанет наконец прерываться, так как избавит себя от конфликтной непродуктивности простого насилия, и образует собой тот Голос, те звук и вибрацию, к которым мы с течением лет, исполняя эволюцию, должны приблизиться. Это же нам обещано и древнейшими философскими первоисточниками, и эту правду мы часто слышим самостоятельно, как требование, исходящее из сердца интуиции.

            Актуальное искусство, пока еще связанное по рукам и ногам предметностью вещей, да и чувств, к вещам излишне привязанным и от них чрезмерно зависимым, уже давно описывает не отдельные юнгианские типы характеров - этот этап освоила проза девятнадцатого века, - а их частные точечные проявления, экспроприировавшие в себя всю нашу личность. В маргинальной литературе - ненависть, страх, раздражение, боль, неудовольствие - грех нерадости. Или, если касаться иного полюса, эксплуатируемого преимущественно неглубокой поэзией, - все стадии витального любовного самообольщения. "Любовь есть плод душевной работы" (-  А.Н.) - именно работу-то беллетристические формы и игнорируют. Вырождение ролевых Действующих Лиц в убогие и жалкие качества, происходящее не столько в общей реальности, сколько, возможно, в самих художниках, - их обделяющая деградация и приводит ко все углубляющемуся негативизму, которым сегодняшнее литературное пространство сыто по горло. И ни в какое иное место такие попытки привести не могут, потому что в атом, слагающий предметность мира, возможно углубляться бесконечно и достигать неуправляемых энергий элементарных частиц, - и мы знаем, как мощны и разрушительны высвобождаемые из них силы. Дойдя до атомарной структуры, мы уже не видим Истину - мы располагаем ее на одном с собой уровне, а сделав еще шаг - оставляем ее позади, не обретя взамен иного ориентира. И возможно, "Пир" Алексея Николаева - один из первых ростков будущего, иначе ориентированного искусства, начальный рывок искусства синкретического, для восприятия которого читателю необходим просто естественный уровень гуманитарного образования и минимальный опыт по строительству собственного внутреннего ядра, - благоприобретаемые качества, которые помогут по достоинству оценить искрометную игру мысли и не шарахаться в ужасе от элементов тонкой схоластики, переплетенных с железной логикой здравого смысла. Не по закону сомнительной трагической случайности теряет философия свои аристократические привилегии, судьба ее - однажды стать достоянием каждого. Разделенная с полным единомышленником, она останется бездеятельной и не даст плода, потому что, не обогатившись иной точкой зрения, всего лишь слепо повторит самою себя, произведя на свет холостую копию; обретя двух-трех рафинированных оппонентов, она останется пребывать в мире дистиллированно дуалистичной или недостаточно многополюсной, - как и сам Господь, в начале Творения разделившийся сначала на две, а следом и на три ипостаси (Инь-Ян, Дух-Материя, Отец-Сын-Дух Святой). И ему этот акт явно показался недостаточным, если учесть производство на свет сыновей Адама (или Пира, его грядущего правнука). Ибо необходимо, чтобы число творческих сочетаний возрастало и множилось, пробуждая к жизни самою Жизнь, разделяясь на шесть миллиардов работающих клеток, но при том стремясь не утерять изначального единства.

            В голом споре рождается не столько истина, сколько догма. Именно поэтому Участники Пира не позволяют себе и друг другу вступать в агрессивные отношения и впадать в витальную разрушительную ярость - они оберегают истину от насилия, осторожно, как охотники, окружая ее собою, поскольку лишь нежной бережностью, не взламывая хрупкого существа, возможно к ней приблизиться, уберечь, завоевать ее доверие, сохранить и приумножить.

 

            Внутренние голоса человека кажутся взаимоисключающими, но на самом деле каждая глубинная ипостась поддерживает собою другую, придавая ей толчок к развитию. Этот процесс взаимонеобходимости и отражен в "Пире" - это система кристалла. где нужна каждая грань, система множественно отраженного диполя, которая требует иной математики, не исчисляемой простым рядом чисел от единицы до десятки. В таком исчислении плюс без минуса существовать не может, и наша детская игра и вера в глобальное зло и столь же глобальное добро и их непримиримую враждебность оказывается очевидно младенческой - "Есть правда на земле, есть она и на небе" ( - А.Н.) - ибо большее значение имеет та результативность, которая исходит из всего объема сопряжений всех плюсов-минусов. То, что предложил нам автор под видом Пира и его Участников - не диполь, не примитив двух держащих друг друга на весу подпорок, а более сложная система, конструкцией своей более соответствующая действительному внутричеловеческому и общемировому наполнению.

 

 

 

3

 

 

"... Во всем цвету любовь есть плод

душевной работы, с которой сопряжено

ее царствие сердечное. Она процесс." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Алексей Николаев в "Пире" выглядит как автор, не испорченный пустотой мудрствований, а смысловые напряжения его драматургического эссе находятся в стадии детской свободы. Имея за спиной исторические, концептуальные, философские мнения, он нашел в себе силы ничему не отдавать личностного пристрастного предпочтения и справляться с этими знаниями без опустошения, когда энергия тратится не на достижение истины, а на то, чтобы во что бы то ни стало переломить и переупрямить всю эволюцию. Информационная изоляция, мне кажется, сыграла в данном случае свою положительную роль, но с обнародованием первой серьезной прозаической книги наступил неминуемый и фатальный момент, когда изоляция уже прервана, а чистота восприятия находится отныне под угрозой. Но в мир Николаев выходит на хорошей и вполне мажорной ноте, с чистосердечным уважением и к природе, и к человеку. Сейчас он имеет потенциал любви к миру и к самому себе, но благо творческой наивности надо бы сберечь и ради собственного душевного здоровья, и ради здоровья читателя, - философские искания чрезвычайно трудно постигать умам не искушенным, однако при том врожденно интуитивным, которые не виноваты , что выросли не на пространствах логики. Многие художники, не имеющие внутреннего гармонизирующего сигнала, пытаются пробиваться к истине и совершают непоправимо трагические ошибки, потому что вышли на жесткий путь, не имея или не слыша первородного аккорда цельности и единства, благородства - рождения во благо - каждой внутренней человеческой роли, ее врожденного права быть; роли, которой не надо отвоевывать, а которую следовало бы просто вписывать и во внутреннюю структуру человека, и в потребности жизни. Большинство авторов, очень одаренных, очень эмоциональных, очень ментальных- улетно-полетных, владеющих мощнейшим стратегическим и концептуальным аппаратом, не знают или не хотят знать об этой простой необходимости.

            Доброта должна оставаться камертоном, звуком, зовом, которые будут отражаться от стен, придвигающихся к лицу художника, эхом, которое должно все время держать его на плаву и не позволять разрушить богатство, то ли данное от природы, то ли обретенное жизнью. Меня заставила поверить в честность и непредвзятость автора вибрация чистой детской доброты.

            Я читала "Пир" Алексея Николаева в перегруженном негативными эмоциями стрессе, приведшем меня к кратковременной депрессии, и автор заставил забыть о себе, и не только забыть - он заставил меня смеяться, в том числе и над той внезапно осознанной стадией ограниченности, в которой я вдруг себя очень радостно увидела. Он стал мне поддерживающим другом практически с первой страницы, и если бы я не знала, что это вологодский автор, вдруг вынырнувший из виртуального спящего русско-кондового Эдема, я бы решила, что мне в руки попало редкое репринтное издание забытого ныне, но в прошлом известного философа. В одном из его сократических монологов я обнаружила весьма дельную и справедливую констатацию собственного переживаемого внутреннего вопроса, в тот момент меня чрезвычайно тяготившего, и не только одну лишь ее, но и весьма мудрые рекомендации, как отнестись к тому, что меня травмирует и тревожит. Николаевские здравоосмысленные и остроумно-стремительные положения по интересующему меня в ту минуту моменту самоосознания без труда, быстро и внятно расшифровали проблему, а ее слагаемые из хаотичного вибрирования поставили на законные места и предложили им не трепыхаться в панике, а выполнять положенную работу. И эта расшифровка негативного состояния расширила взор, избавила от неуверенности и придала силу и перспективу.

            Алексей Николаев, на мой взгляд, не рядовая литературно задействованная единица, которая вольна посещать или нет литературное объединение и думать о том, стать ли ему большим писателем как-нибудь на досуге или все-таки погодить потому, что в ежедневной булке не хватает изюма, или писать себе что-нибудь дневниковое для личного употребления, но при том в стремиться весь мир озаботтить своими частными чувствованиями. Николаев полностью подготовил себя, и внутренне, и содержательно, к очень серьезной работе, литературной, философской и эссеистской. И двигаться в самопостижении ему предстоит самостоятельно, независимо от того, захочет ли он вернуться к "Пиру" ради обогащения произведения - на мой взгляд, этого делать не следует, - или будет обращаться к новым литературно-философским экспериментам. Но парадокс в том, что то, что в "Пире" может быть воспринято как достоинство, - предощущение синтеза, синкретичный Голос, - однажды может оказаться недостаточностью и станет помехой развитию. Непародийная фотография Золотого Века случается в творчестве любого художника лишь однажды, как отправная точка Божьей Любви. Все же прочие утопии, которые могут воспоследовать несколько позже, неминуемо будут становиться антиутопиями при более пристальном внимании к воплощаемой практике жизни.

             В жизни каждого художника наступает Час Икс, а у художника, не сходящего с дистанции, наступает не единожды. Я вспоминаю комментарий Шри Аурорбиндо, что на протяжении своих поисков он шесть раз покидал плоды освоенного знания с целью развернуться в неожиданном направлении. Это естественный путь, лишь дурак и врожденный графоман будут следовать по единожды и навсегда избранному направлению, что свидетельствует вовсе не о силе духа, а о врожденной глухоте.

            Обретя в замкнутости на определенном витке внутреннего развития все возможное, художник будет пытаться искать перспективы для расширения. В этой ситуации благая до того момента изоляция, сохранявшая душу в непосредственной чистоте, становится помехой. Когда же выход из яйца завершится, неминуемо начнут настигать и драмы, которые придется преодолевать и разрешать возможно даже и в полном одиночестве. Пишущие люди не должны отворачиваться от негативных проявлений, взаимно пересекающихся в литературном пространстве, но глубина проникновения в талантливость того сольно-хорового существа, что однажды сумело обрести звучание в "Пире", зависит от любопытства и духовной настойчивости. Гармонию придется терять и обретать еще не единожды, на каждом этапе теряя и заново собирая на Пир своих внутренних Участников души.

            Художническое и философское начала, являясь по сути эволюционно единым источником, исторически разделились и стали к сегодняшнему дню почти антагонистами. Оба  мало способны к мирному сосуществованию, одна ипостась обязательно попытается проявить агрессию по отношению к другой, чтобы самостийно управлять муками рождения внутреннего "Я". В нас за последние десятилетия уже укрепился условный рефлекс негативного отношения к реальности, угрожая стать почти безусловным. Будучи художниками, мы готовы из нечаянной признательности к жизни или по твердому требованию интуиции воспеть мир во всех его загадочно противоречивых проявлениях, но, оставаясь философами, мы вздрагиваем от подозрительности по отношению к любому факту  той же самой реальности. Ближайшее будущее в творчестве, на мой взгляд, снова станет принадлежать возрождаемому единству. Художник и Философ обретут общее лицо, но надо бы, чтобы в него без страха смотрел и читатель. И я - в данном случае - любой читатель, раскопавший в недрах социализма хоть какое-нибудь общегуманитарное образование и после этого не потерявший интереса к самому себе, - приняла от автора "Пира" не пир, а дар, - истину, которая для меня, рядового читателя, превыше всех истин прочих: Алексей Николаев перед Богом, и, что гораздо сложнее, перед человечеством отстоял мое достоинство, мое оспариваемое дурными общественными привычками право задавать любые вопросы и не парализовываться шокирующими ответами. Меня, такого читателя, автор хотя бы на время избавил от страха перед жизнью и самим собой. Большего пока ни художник, ни философ, ни любой другой проповедник сделать не в состоянии. И, следуя за дурным вкусом Виталия Кальпиди, разделившего Логос по региональному признаку, могу лишь приветствовать долгожданное появление на вологодских затопленных бесформенной водой низинах еще одного мыслящего человека: свято место пусто не бывает, но каждое место свято. Были бы вериги, а праведник найдется. Что предстоит Николаеву дальше - зависит от него: праведник, пусть даже и всего лишь интеллектуальный, отличается от иных смертных тем, что способен выстроить свой путь самостоятельно и независимо, и сон разума ему не угрожает, хотя чудовищ в обители разума предстоит встретить в обилии каждому из нас. Быть может - для того, чтобы научить их рычать корректно и вступать в плодотворно сократовские диалоги с хозяином храма и пира, ибо лишь через облагороженного зверя достается человеку вся радость бытия. Прочее зависит от автора, ибо одно дело - прочтение его произведения сторонней индивидуальностью и ее личные выводы, и другое - душевная зрелость и наполненность автора и его личностные потребности. Только уровень зрелости и диктует человеку выбор русла - прислушается ли Алексей Николаев к голосу, зовущему преобразовывать и воплощать мир по закону гармонии, или же, не устояв перед этическими сложностями жизни, которые не могут не вызывать раздражения и неприятия, предпочтет нырнуть в негативистскую лавину. Нам остается лишь ждать, какая из двух сил одержит в авторе победу - зов интуиции или витальные предпочтения. Путь, возглавляемый интуитивным чувством, неизмеримо дольше и тяжелее, но именно он выводит одаренных людей к сокровищнице, оберегающей Истину, именно он дарует миру произведения, переживающие и авторов, и несколько поколений читателей. Остается надеяться, верить, и - ждать. Ждать, потому что, на мой взгляд, в Алексее Николаеве несомненно заложена возможность пройти по дороге тяжелой, но единственно приводящей к цели, ибо "Свободный ум - это ум, культивирующий истину" (- А.Н.), а человек, произнесший это однажды вслух и прямо в лицо судьбе, имеет все перспективы.

 

 

Часть вторая

 

 

ХОР

 

"... Не все, что внятно сердцу,

внятно и уму..." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Вводную часть статьи, рассматривающую проблемы общения и психологии человека в свете качеств, проявленных "Пиром" Алексея Николаева, я обозначила  этической по той причине, что мудрость этики, включающей в себя психологию как прикладную к жизни часть, заключена в философском подходе к поведению человека и его духовным возможностям. В этом же идейном ключе будет рассматриваться и форма "Пира", склоняющаяся к драматургической в силу выделенности автором в обособленный ряд Участников - действующих лиц - и наличия меж ними диалогов, развивающих идею постижения Истины до состояния более-менее завершенного акта.

            Моей задачей на следующем этапе исследования является, во-первых, выяснение причин, побудивших автора склониться к отражению в драматургической форме явно философского эссе. Во-вторых - проявление полноты либо незавершенности соответствия "Пира" формальным признакам драмы, возможно, позволит в итоге определить и истинную цель самого "Пира", и интуитивное намерение создавшего его художника. Переход к тому и другому будет осуществляться постепенно, путем анализа формы "Пира", с задачей приблизиться таким опорно-материальным путем к глубинным законам воплощения любого художественного явления, достойного серьезного разговора. Прежде чем перейти к проявлению из текста заложенных в нем драматургических возможностей и уровню их реализованности, я вынужденно обращаюсь к драме иной, расположенной за пределами произведения - к конфликту между читателем и писателем. Конфликт этот до злободневной удручающей остроты назрел не сегодня, но в этой статье придется коснуться не причин, а скорее следствий. (Лицам, заинтересованных в причинах, предлагаю обратиться к эссе "Наследники Джана".)

 

 

 

1. ИСКУШЕНИЕ ОТСТРАНЕННОСТЬЮ

 

 

"... Нашему уму свойственно

уходить от простого,

ведь оно-то самое сложное..." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что даже пишущей публикой "Пир" будет преимущественно отвергаться с протестом, озвученным в форме "я этого не понимаю" или "мне это не интересно". Не интересоваться чем-либо - право любого, и никакое вторжение в его предпочтения не вызовет любопытства до тех пор, пока в читателе самостоятельно не назреет новая потребность. Но на непонимании есть смысл остановиться, потому что эта стадия - промежуточная, географически расположенная между "еще не интересно" и "уже интересно". Необходимо разделить это поле на две половины, за одну из которых ответственность несет читатель, но за другую - художник, - если, конечно, иметь в виду, что он стремится себя обнародовать и, естественно, предполагает, что определенной части читателей без сомнения окажется интересен. Но к предполагаемой группе интереса обязательно  примыкает группа риска, способная воспринять усилия художника и согласиться с его задачей без особого протеста, если художник приложит к этому необходимые устремления.

            В спортивной стрельбе из пистолета при тренировке спортсменов строго соблюдается очень интересный и тонкий принцип, позволяющий добиться высокого уровня меткости: когда спортсмен целится в последнюю мишень, он обязан вообразить, что впереди его поджидает еще одна, - это необходимо для того, чтобы пресечь в организме инерцию расслабления, способную свести на нет все достигнутые результаты. Для писателя в процессе творчества последняя видимая мишень - его единомышленник, Альтер Эго. Художник, ищущий априори согласного с выражаемой мыслью одного лишь "альтер", клонирует самого себя, отрезая пути к развитию и у себя, и у мишени. Читатели, которых можно к себе притянуть хотя бы организацией материала и породнить их таким, пусть даже и не самым прямым путем, с идеей произведения,  и есть - я убеждена - та невидимая мишень, и та, быть может, самая важная для художника цель, та "десятка", в сердце которой необходимо пробиться.

 

            Обращаясь к читателю, хочу напомнить исторически зафиксированный факт наличия в глубине веков в межличностном ежедневном общении философских диалогов. Когда-то такие беседы были естественной для граждан нормой, как ныне немые бдения перед телевизором. Философ в Древней Греции вовсе не представлял собой единичного исключения, как, например, в нынешней Вологде. Значит, овладеть понятийным уровнем умозрительного общения до свободного и непринужденного обмена мнениями может любой человек. И в юности мы практически все к этому стремились, что выражалось хотя бы в наивнейших школьных дискуссиях физиков-лириков. Мы уклонялись от бюрократических комсомольских мероприятий, однако вполне добровольно и даже охотно оставались на классные часы выяснять отношения между поэтами и прагматиками. В нас тогда была очень жива потребность и интерес к отвлеченным материям и, насколько я могу припомнить, никого это не удручало и не обременяло.

            Нас, читателей, может оттолкнуть само устройство "Пира", в котором нет никаких обыденных реалий, если не считать Кравчего, каждые несколько минут предлагающего Участникам "выпить за это". Нет привычных - или, если учесть выводы предыдущей главы, кажущихся привычными - диалогов между присутствующими; нам непонятен сам повод для разговора, в котором никто не призывает президента в отставку; нет бытовых украшений и прочих ежедневных сопутствий, нет действия в форме активности и динамичности, - иными словами, нет предметности, на которую мы можем опереться хотя бы для того, чтобы после очередного авторского афоризма передохнуть пару секунд, чтоб афоризм успел где-нибудь в нас осесть и найти себе свободную нишу в нашем сознании. В этом, безусловно, частично повинен и сам автор, и аргументы по его поводу последуют ниже, - но и мы проявляем вялость и беспомощное безволие, потому что развращены недисциплинированностью мысли и собственным попустительством завышенному беллетристическому аппетиту. Но это беда наша, а не авторская. Можно лишь сожалеть о том, что нам слишком мало радости доставляет чистая жизнь идеи в ее собственных независимых и невидимых пространствах, всякой  конкретной предметности лишенных. Прискорбно, когда в жизни радует один только предмет - и предмет как таковой, и предмет любви, ненависти, раздражения, - а чувство удовлетворяет одно только право собственности на него или простое сравнение личного собственнического чувства с соседним - а вдруг сосед поимел от жизни больше материальных льгот, чем мы с вами? - пусть поделится! Соображение, что мы чего-то не понимаем и поэтому от мысли свободны, не должно нас обольщать - мы понимаем достаточно, раз живьем присутствуем в сегодняшнем дне. Мы просто разучились работать в ментально-интуитивной вселенной непосредственно, без подпорок и костылей в виде остро захватывающего нас опредмеченного действия или любовной интриги. Но часть ответственности за непонимание несет и художник, заменивший пистолеты, похищения, восторги и страсти - фабулой прямых воздействий на чувства - фабулой одной только внутренней: дистиллированной жизнью идеи. Попытка сама по себе вполне перспективна, ибо все действительно значимое в человеческой жизни происходит исключительно внутри нас, в нашем неопредмеченном сознании, и уже явно назрела потребность переместить фокус из заполоненного вещными связями рукотворного мира в мир душевный, эти связи теперь вынужденно осваивающий. Но возможно, что и автор не в полной мере умело выразил конфликтную и напряженную жизнь мысли, или же не придал достаточного внимания остроте и болезненности наших внутренних состояний духовного роста.

 

            Все мы - гении хотя бы потому, что свободно и без затруднений пользуемся речью, никогда, к сожалению, не осознавая всей космической грандиозности этого процесса. Наша речь понятийно сверхабстрактна. Произнося для собеседника простейшее слово "огурец", мы совершаем работу по абстрагированию столь мощную, с какой не справится никакая информационная технология, способная вместить в компьютеры энное фантастическое число байтов, но которой ни при каких условиях не удастся заставить три пентиума добровольно собраться вокруг одной бутылки с целью бурно протекающего творческого общения. Для того, чтобы перевести огурец как таковой от конкретного овоща в слово, затем - в образ, следом - в понятие, наконец - в информационный символ, включающий в себя все недосказанные подтексты сугубо огородные либо похмельные, позу собеседника, его мимику и жестикуляцию и даже отглаженную или не очень одежду, да еще чтоб наш визави все это в обратном порядке расшифровал, обогатив собственными попутными памятными ассоциациями, впечатлениями и сомнениями, которые, возможно, заставят его написать ночью по поводу огурца оду, пусть даже и графоманскую, - требуются воистину колоссальное воображение и врожденная гениальность. Но мы знать ничего о себе не знаем, и даже не догадываемся о той колоссальной работе мыслительного аппарата, которая в этом процессе задействована. Если непредвзято оценить весь вышеперечисленный объем связей, усилий, скорости, то становится очевидно, что не хватит на него ни нейронов, ни мозга, ни самого телесного организма.

            Понять, воспроизвести и передать идею конкретного соленого или свежего огурца гораздо сложнее, чем оперировать более отвлеченными понятиями любви, смысла или других умопостигаемых категорий. Потому что каждую из этих категорий мы вольны располагать в ряду индивидуальной свободы и личных предпочтений, а вот огурец нам приходится понимать предельно конкретно. Это легко, между прочим, подтверждается практикой ежедневного общения. Простой актуальный диалог о зарплате: "Что, опять?.. - Нну... Так-разэтак и твою и чужую!.. - М-мм... Да-а." - ни одного существительного, сплошь междометия, да  и вообще суть умалчивается из мистических соображений. Однако униженность, оскорбленность, сочувствие и усталость от политэкономической ситуации, при которой ежедневное бытовое существование становится почти подвигом, - категории по отношению к простейшему огурцу неизмеримо более абстрактные и в этом диалоге даже и не вербализированные - все улавливается в точной пропорции с одного лишь удаленного намека. Любая воспринимаемая нами фраза, даже если она звучит как "пора кормить гусей", есть сложнейшая абстрактнейшая конструкция абстракций, где каждое слово является  перегруженным информацией символом, располагающимся всегда за пределами самой высшей математики, ибо в него входят и поименованные гуси, и архетипные гуси-лебеди, и даж6е - в глубине глубин - сам Господь Бог, когда-то, в немыслимые времена, осененный Идеей Гуся. Мы слышим - и понимаем - друг друга, пусть даже и худо-бедно, а все же прочие невозможности и жалобы рождены необразованностью, ленью и привычкой, где лень - причина, а вторые два качества - ее прямые следствия. Каждый из нас, читающий ли, беседующий ли, или просто рядом с кем-то молчаливо присутствующий, является титаном абстрактной мысли. И лучше бы не довольствоваться тем, что что-то нам недоступно якобы по врожденному свойству, и хотя бы дифференцировать свою невосприимчивость, признавшись, что не улавливаем авторской концепции или цели, или удручаемся собственной недостаточной грамотностью, необходимой для оценки текста и сопоставления его с практикой собственной жизни; или не соглашаемся со смыслом авторских пассажей, когда он увлекается игрой слов ради самой игры и взаимопереплавкой понятий друг в друга и обратно, начиная стилистически громоздить кроссворд кроссвордов. Такая читательская конкретизация есть попытка вопроса к автору, да и к самому себе, и - ожидание ответа, толчок к движению; она и станет началом диалога и взаимного обогащающего общения, которое может привести стороны к весьма расширительно воздействующим горизонтам. И автору не следует от этого уклоняться, замыкаясь в своей недопонятости, и не важно, автор ли это "Пира" или любого иного произведения.

            Алексей Николаев увлекается игрой мысли, как конструктором, складывая и перемешивая кубики смысловых переплетений и обнажая парадоксальность, да еще адекватную реальности. Общий смысл погоняет смыслом конкретным с помощью смысла как такового. Текст переворачивают подтексты, - я поздравляю его с такой литературной способностью, для эссеиста она может стать отличным инструментом - при умелом, разумеется, обращении. Но лично мне игра при чтении в какой-то мере была помехой, потому что при следовании за логикой здравого смысла, которую автор предпочитает логикам схоластическим и именно ею конструирует свой текст, игра парадоксами прерывала движение, возникала моментальная остановка, и свободное течение восприятия резко обрывалось. То есть - игра травмировала смысл. На самом деле текст Николаева очень прост. Он, к счастью, не затруднен протуберанцами труднопостижимостей, избавлен от нерасшифрованной непроходимой терминологии и полностью свободен от супраментальных вывихов, смешивающих причинно-следственные связи. Однако читательское недоумение или неудовлетворенность могут возникать по иной, более серьезной причине, исходящей из обделенности конфликтным началом избранной автором драматургической архитектуры произведения. Действующие лица "Пир" предуведомляют и читателю представлены, но если все всем готовы уступать и нет откровенного мордобоя или выкручивания рук, то в чем, собственно, проблема? и о чем разговор? По поводу читательской привычки к острой динамике чувств в литературе я уже высказалась, но первая треть вопроса - уступчивость персонажей, и последняя - в чем, собственно, проблема, - требует ряда уточнений.

            С одной стороны - недотягивание до более-менее материального воплощения конфликта при откровенной материальной драматургической заявке на действующих лиц можно рассмотреть как авторский просчет. Но с другой - и как умышленный расчет, откровенное взламывание стереотипа, гласящего, что истина рождается  только в споре. Да, возможно, - убеждает нас автор, - но в споре внутреннем, избегающем дубинки неандертальца. Процесс рождения истины глубоко интимен. И автор имеет право не выносить муки своей личной совести, связанные с конкретными, вполне, полагаю, материализовавшимися когда-то ситуациями на широкое общественное обсуждение. Но для адекватного исполнения столь слож

ной задачи необходимы и опыт, и мастерство, и отчетливое понимание того, что читателю абсолютно не известны причины, побудившие автора написать именно такое произведение.

            Разница между результатом и процессом огромна. И Алексей Николаев блестяще ее сформулировал, сказав фразу, послужившую эпиграфом к одной из будущих глав этой части: "Почувствовав вкус истины, забываешь вкус жизни, так что уже не жалко истины, а жалко того, что ты в ней постиг." Так вот постижение истины и есть процесс жизни, и именно в этом движении, исходящем из реалий бытия, в том числе и бытия материального, и заключен главный интерес читателя. И как раз на процесс, а не на результат делает акцентирующую ставку опытный художник. И тому есть двойственная причина.

            Наш интерес к результату преимущественно желудочен, он очень кратковременен и тогда, когда принадлежит нам лично, и уж тем более  тогда, когда принадлежит кому-то другому. Наш знакомый, вдруг добившийся давно желанной цели, делится успехом и разрывается от восторга, и мы, если расположены к нему в принципе, солидарно поддерживаем его до того самого мига, пока вдруг не понимаем, что успех другого человека абсолютно не результативен для нас, его нельзя присвоить, а результатами невозможно воспользоваться. И он тут же становится нам неинтересен. К тому же наш знакомый через неделю вновь озабочен и мрачен, а когда, желая подбодрить, напоминаешь, что он уже чего-то добился такого, чему совсем недавно был отчаянно рад, наш приятель отмахивается с раздражением и досадой. Он весь в сомнениях, он - впереди, уже постигает новый процесс и живет во вновь вырастающем измерении. Однако если повести себя мудро и попросить его поведать все фантастические перипетии, приведшие к результату недельной давности, - он оживет, начнет загадочно улыбаться и станет проявлять в беседе даже физическую активность, излагая все пережитые парадоксы бытия в ироничном разнообразии. А естество его рассказа обязательно увлечет и нас самих до полного сопереживания и забвения себя. Причина проста - процесс духовен, результат, какой бы сфере интересов ни принадлежал, всегда материален. И этот закон жив не только в рамках психологии восприятия, он является нормой космической, ибо движение - процесс - и есть самая чистая и свободная от тягот духовность. Отсюда и сюжетные извращения современных триллеров - подмена духовно устремленного глагола скоростными физиологическими отправлениями. И в классическом триединстве драмы - а "Пир", несмотря на явно эссеистское происхождение, устремлен тем не менее именно к сердцу драмы, - наиболее духовно именно действие, а не действующие лица.

            Алексей Николаев "Пиром" предлагает нам преимущественно результат, структурированный тонким и подвижным умом в образный ряд споров. И даже если согласиться с возражением, что каждый из участников демонстрирует свой процесс во время речи, эта демонстрация все равно остается развернутым и аргументированным  выводом какого-то не видимого нам факта и не подкрепленного для нашего взора развития этого факта, следовательно - все равно результатом. Нам не известно и не понятно, какие причины побудили собраться действующих лиц вокруг виночерпия - вряд ли они пришли сюда перепиться до отключки или просто выговориться - для отключки достаточно троих, для исповеди - двоих, а Участников - шестнадцать. Главный вопрос для читателя - что вынудило их устремиться на поиск истины? Как у них получилось добраться до стола виночерпия, не спятив по пути? Каким опытом оправдано их исключительное право рассуждать даже о самих себе с абсолютистским подведением под собой итоговой черты? Разве Мафиози не может стать в определенной ситуации Типичным Совком, кем он, кстати, еще недавно и был? Неужели влюбившийся Правдолюбец не способен оказаться восторженным Халявщиком, удивляемым незаслуженным чудом Жизни? Перемешивание ролей невозможно, когда нет предметности, роли распределяющей. Жизненная роль человеку дается теми предметами, которые он предпочитает и которые предпочитают его. И ни одному живущему на земле от этой закономерности не уклониться. А предметности-то в "Пире" как раз и нет. Бренная материя игнорируема и не уважаема, а ведь она, между прочим, составляет равноправную половину общего вопроса философии. И читатель никогда не узнает, какая именно конкретная жизненная практика толкнула каждого из солистов на верность своему внутреннему долгу, который так похож на роль и при этом так от нее неизмеримо далек, ибо долг есть воплощение идеи, а не предмета. Долг или Роль? - спрашивает читатель. У Фаталиста и Идеалиста - явно долг, не зависимый ни от каких исторических бурь, ни от какой конкретики быта и жизни. Эти двое такие есть, были и будут во все времена, они - чистые идеи человеческой сущности. А быть Героем (Мафиози) - это долг? Или все-таки - роль? И кто герой с точки зрения приближенной к человеку истины - тот, кто независим, но нетерпелив, или тот, кто по отношению к реальности проявляет мудрое терпение? И еще никогда не узнает читатель, какая из внутренних потребностей толкнула автора на шестнадцать рядов размышлений. И, возможно, таким образом он не узнает самого для себя главного - того, что и его способно было бы вовлечь в любые высоты и констатации - когда же и как кончается надоевшая, навязшая до оскомины ролевая игра с жизнью и начинается душевный полет, какой невидимый рубеж отделяет пешку от ферзя, и отделяет ли вообще, и - самый удушающе значительный вопрос - из чего же наконец может сложиться и его, читательская, внутренняя и внешняя независимость. И Алексей Николаев, горько спросивший, быть может, и читателя: "Швыряясь судьбой, ты швыряешься собой, так чего ты заслуживаешь?" - несмотря на всю ярко афористичную эмоциональность, совершил, как Художник и Философ, лишь половину необходимой работы, ибо читатель так и не смог понять, что же такое судьба - роль или идея. Он не вошел в процесс, потому что его не  пригласили. Потому, что не убедили в том, что движение автора по кочкам жизни вполне аналогично его, читательскому, движению. Читатель не сумел поверить, что пребывающий в смыслах жизни диоген Николаев ему духовный и единоутробный человеческий брат. Не знаю, повернется ли у кого-нибудь язык стремление к братскому доверию назвать приспособленчеством. Приспособленчество корыстно. Доверие трудоемко, и основой ему служит любовь. И любой писатель когда-то родился из читателя. И родился потому, что поверил художнику. Значит, случается все же единение в духовном родстве художника с рядовым читателем. Значит - искушение взаимной отстраненностью преодолимо. Но первый шаг к братству должен взять на себя тот, кому доверена магия слова, - художник, как лицо более одаренное и свободой самовыражения, и ответственностью, ибо только в его руке оживает инструмент воздействия. И, резюмируя проблему приспособления писателя к читателю, с удовольствием еще раз процитирую Николаева: "Если есть свобода, стало быть, есть и необходимость". Стало быть, есть нечто в творчестве, организующее чужака в друга и потребителя в сотрудника; должен наличествовать некий единый алгоритм, рычаг, сопрягающий любую идейную абстракцию с насущной практикой жизни. И явно есть смысл попытаться хотя бы приблизиться к нему, если уж не удается освоить его сразу и окончательно.

 

 

 

 

2. ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО И ЕГО ИСПОЛНИТЕЛИ

 

 

"... У гражданина права,

у человека одни обязанности..." -

 

Алексей НИКОЛАЕВ

 

            Человек, пребывающий в роли, чаще - в разных и противоречивых ролях, ищет наибольшего соответствия самому себе, он проходит мучительнейший процесс индивидуализации, полный конфликтов и зачастую просто прямого страдания. Но поиск себя наилучшего еще не является в полной мере поиском истины, то есть - смысла человеческой жизни вообще. Этот смысл, как некая труднопостижимая, едва уловимая душой музыкальная тема, лишь сопровождает его попытки, в основном - издали, приближаясь и становясь явственней не слишком часто. Но другой, завершив душевную кристаллизацию и обретя свое ядро и свою гармонию, живет в музыке смысла всю сознательную жизнь - она, собственно, лишь отсюда, от кристаллизации ядра, и становится сознательной, позволяя отныне человеку овеществлять собой все доступное содержание бытия, а его телу и деятельности быть носителем и передатчиком чистой идеи, которая и организует его судьбу в прямое и непосредственное воплощение смысла бытия. Лишь на этом уровне полностью справедливо и оправдано яростное предвидение Фаталиста "швыряясь судьбой, ты швыряешься собой". А до - судьбу приходится испытывать на прочность, - и не раз; и отшвыривая, и обнимая, и приветствуя, и проклиная. Судьба личности, не достигшей внутренней гармонии, - всего лишь парад масок, ролей, временного исполнения обязанностей, которые уже завтра могут стать противоположно иными.

            Алексей Николаев, всерьез занятый поисками высшего смысла, не разрешил в "Пире" существеннейшего вопроса, не отделив Человека-Играющего-В-Жизни-Роль от Человека-Воплощающего-Жизненную-Идею, ибо есть люди судьбы и есть люди роли, а Судьба начинается тогда, когда кончается Роль. И автор не отразил достаточно принципиальную разницу между одним и другим, не воплотил ее развития, не шагнул в водораздел в русле человеческого бытия, и, тем самым, на мой взгляд, не выразил главного конфликта - спора Судьбы с Ролью. Я предполагаю, что именно разграничение смысла и содержания обеих, разведение их в стороны во времени и в пространстве - в будущее и в прошлое, в предпочтение человеком прямой или завуалированной материальности либо чистой духовности - и было глубинной задачей "Пира". И тогда двуликая мудрость Змея - инстанции внечеловеческой - утвердившей вслух вывод "когда смысл жизни пропадает, есть смысл жить без смысла" не прозвучала бы столь сомнительно пессимистично, ибо стало бы ясно, что есть смысл жить без смысла до той поры, пока не истощатся роли, подменяющие собой смысл, а "смысл есть радость" начнется сразу же после. Проблема рубежа, перехода одного в другое, и должна была по-настоящему структурировать и конфликтную задачу эссе, и его содержание, и подбор автором действующих лиц. Но задача не была им конкретизирована, возможно - не была осознанна. И это естественно отразилось и на снижении драматургического накала, и в выборе автором Участников Пира. Среди них есть строго необходимые, но есть и вдвинутые в Пир случайно, только лишь потому, что шагнули к столу из актуальной реальности.

 

            Мафиози, Мечтатель, Правдолюбец, Моралист, Примитивист и Фаталист - индивидуальности, несущие под покровом избираемого отношения к действительности основы реального познания. И из них наиболее объемным и убедительным является Фаталист, ниспровергающий Фатум как принцип сугубо механистического воздействия и опротестовывающий слепое рабство человека в пределах судьбы и как полную ей бездумную покорность и как полное ей сопротивление, - голос судьбы надо слышать, - доказывает Фаталист, его надлежит понимать, ему следует с почтением, как мудрому совету, а не как авторитарному волеизъявлению, внимать. Хочется надеяться, что итоговый афоризм этого Участника Жизни, полностью и дословно приведенный в финале предыдущей главы, когда-нибудь достигнет наконец-то горизонтов русской ментальности. Фаталист у Николаева есть прямая иллюстрация Эволюции и потому остается лицом наиболее значительным и неопровержимым.

            Некто Змей, кое-что об эволюции несомненно знающий, обременен все же сомнениями и цинизмом, и мне хочется возражать против употребления имени великого Нага всех времен и народов, демиурга и помощника Знания, как злоупотребителя и погубителя Истины, - появившись на сцене к финалу, он многое свел к нулю своим депрессивным скепсисом, не достойным высшего интеллекта. Для автора он стал булыжником споткновения, и его разрушительные воздействия на процесс постижения Истины будут рассмотрены в этой статье дважды: в текущей главе я оспорю позицию автора, применившего, на мой взгляд, демиурга не по назначению, а в следующей попытаюсь зримо проиллюстрировать деструктурирующие текст последствия этой ошибки. Счастливчик, удачник жизни, удручаемый нескончаемым праздником, - сын Халявщика, радующегося ей без меры, а Юморист, которому смешно не там, где принято, - его вторая ипостась. Примитивист и Халявщик - братья, вылупившиеся из одного яйца. Политический Альпинист - фигура многосоставная, содержащая в себе Мафиози, Счастливчика и Юмориста, - этот Участник не есть чистая идея, что действует вовсе не в пользу замыслу. Психоаналитик - пустое, незначительное и случайное лицо, оказавшееся на празднике жизни  сприпеку, беспомощнее его только один Журналист, взявший на себя без всяких оснований существеннейшую роль вопрошающего начала, о чем он, впрочем, то и дело забывает.

            Если расположить Участников Пира в пространственно-космической оси координат, где вертикаль есть устремленность к чистой духовности, а горизонталь - ее материальное воплощение, то получится следующая картина:

            По вертикали (от заземленности  до чистой идейности): Правдолюбец, Моралист, Мечтатель;

            По горизонтали (от инертности до наибольшей активности): Халявщик-Счастливчик-Примитивист как одно обобщенное лицо, Новый Русский и Мафиози.

            В начале координат должен был бы находиться Змей, но свято место пусто не бывает, и у автора в роли благородного Нуля, объемлющего оба начала в мудром отношении к жизни как космической причинно-следственной цельности и духа, и материи выступил Фаталист, который должен был бы венчать собой человеческую духовную вертикаль. Конечно же, роль всеобъемлющего Нуля - не его; раз уж автор не захотел углубиться в Змея, - там, скорее, должен был находиться непрерывно жующий  горбушку даун, который, довольствуясь сухим хлебом, радости напитка Кравчего не понимает, зато время от времени на предложение наконец-то представиться и выступить с речью, изрыгает гениальные лаконичные умопостижения, не умея при этом пересчитать пальцы на одной руке. Этот первый пришедший в голову образ - мой личный экзерсис, я просто хотела передать литературно-драматургическую концепцию возможного воплощения Нуля в образе не символическом, а личностно-человеческом.

            Обе ординаты представлены по своим осям явно неравномерно и непропорционально друг другу и по качествам, и по смысловой значительности.

            Возможно, что предъявление автору в качестве проверки на прочность сразу высших космических координат слишком преждевременно, но автор - философ, и исследовать космос - его прямая обязанность. И следующая часть статьи будет доказывать немалые возможности Алексея Николаева, которые могли бы более успешно раскрываться в этом направлении. Для умеренного снижения космических координат возможно использовать более упрощенный образ пирамиды, в основание которой лягут лица преимущественно случайного происхождения - Люди Роли; середину составят Люди Идеи, а устремленной к Истине вершиной может оказаться наиболее перспективный в плане сгармонизированного развития Фаталист, он же Нуль начала координат в предыдущем математическом наложении. По символической содержательности пирамида есть эклектика естественной жизни, выверяемая лишь простым опытом размышления по любым приходящим из реальности поводам, - она более соответствует тому, что в николаевском «Пире» получилось в итоге, ибо в ней допустимы разнообразия и неточности, но вряд ли такого рода эклектика соответствует интуитивной задаче автора, ибо и в этом случае Фаталисту предстоит собой Пир не открыть, а увенчать, да и все содержание при идее осуществления пирамиды познания должно организовываться в строгий кристалл, пусть даже и с широким основанием, допускающем вольности и ошибки, но при том - с жесткой вертикальной структурой отбора главного и отсеивания несоответствий.                                             

            Вовсе не из-за неуспешно сложившейся творческой судьбы Сальери пушкинский гений не рекомендовал нам проверять математикой гармонию, а по той причине, что строгое исчисление равновесий уже в гармонии заложено и является органической частью, организовывающей интуитивное сознание в наиболее продуктивном направлении. Часть же не способна отразить в себе все возможности целого, и это знает любая математика. Но проверить ею дисгармонию – то, что как целое не состоялось, -вполне реально, допустимо и даже необходимо, особенно когда идет поиск содержанию наиболее емкой вмещающей формы. В ситуации «Пира» - Участники есть лица формы; их число, их задачи и взаимосвязи образуют собой некий чайный сервиз для торжественной философской церемонии, который автору необходимо организовать в единство, но в него, однако, по небрежности может попасть сосуд совсем не чайного употребления. А уж одноразовая - вроде Журналиста - посуда должна быть исключена.

            Чтобы уточнить роль Змея в эволюции «Пира», а заодно и общечеловеческой истины, - ибо именно к ней обращен лицом Пир, - я вынужденно привлекаю библейскую легенду о грехопадении: «Где ты, Адам? - вопрошает Господь Саваоф. «Мы не можем выйти к тебе, мы наги.» -  «Откуда же узнал ты, что ты наг?»

            Этот глубиннейший миф вовсе не о непослушании и возмездии Божием - он вещает потомкам Адама и Евы о качестве жизни менее преходящем, чем ослушание или месть: Богу мстить не пристало - не к лицу и не по достоинству. Смысл картины о грехопадении в том, что люди о себе что-то узнали. Что они ничего не имеют - наги. Что не имея - не могут выйти к лицу Бога, ибо нагота (нищета - «крайняя степень нужды», Владимир Даль) никак не тождественна полноте и богатству мироздания, и между тем и другим не состоится диалога до тех пор, пока нищета не будет заменена обретением. Кто открыл Адаму и Еве их собственное незнание? И каким великим знанием оказалось незнание, даровавшее миру все философии и всю поступь эволюции! Кем был совершен этот предвечный толчок? - Змеем, побудителем к любопытству и знанию. Он благородный герой, спасший человечество от деспотии нирванического кретинизма. А то, что он, де, искуситель, толкающий в грех, и лицо посему проклинаемое - это уж наросло на символе Мудрости, почитаемым и ныне половиной населения земного шара, позже, ревностным усердием религиозных догматиков, уловивших из мифа о грехопадении из-запрямолинейно-младенческого мировосприятия и спекулятивных соображений власти мирской лишь первородную человеческую греховность да кровавую мстительность Саваофа, проклявшего род людской. Да проклявшего ли? - Быть может, благословившего на труд познания? Даже в Ветхом Завете первородство есть синоним благородству. Но назначение и смысл греха, как необходимейшего акта соприкосновения духовности с материей, совершаемого ради структурирования бездны и хаоса в Космос, начисто исчезли из современного сознания, равно как и значение и смысл искушения. Деградируя, эти понятия увлекли за собой и миф о грехопадении, и символ Змея. И до тех пор, пока нашими усилиями греховность познания не возвысится до прямого служения духовности, не прекратится философский раздрай и не иссякнет негативное восприятие и жизни, и человека. Основной вопрос  философии есть живой запрос духа к возможностям материи, и наше сознание уже готовится дать на него ответ и шагнуть наконец дальше, оставив позади все вариации Рая и Ада, а заодно и Нирваны, как колыбель и суровые отческие запреты, оберегающие младенца от излишне неловких и опасных движений. И «Пир» Алексея Николаева прямое тому доказательство, одна из первых конвульсий пробуждающегося сознания новой эпохи.

             Николаев и сам не полностью убежден в правомочности Змея участвовать в дешевом провокаторстве, именно потому этот персонаж в «Пире» определяется как «Некто»: размытая тень Змея, не имеющая четкой формы и назначения. С того, кто - «Некто», - какой спрос, он же почти «Никто», и то ли существует, то ли нет, лица не имеет, ни под чем не подписывается и ответственности ни за что не несет. Некто - и де-юре, и де-факто - единица мнимая, что, надеюсь, проявится из анализа его монолога в следующей части, посвященной драматургическому обоснованию «Пира».

 

            Стремление Николаева через Участников «Пира» дифференцировать идеи с целью их злободневной актуализации есть стремление справедливое и необходимейшее, оно и  представляет собой попытку сближения звезд с терниями, при которой догма мирового зла растворяется в  простейшей  причинно-следственной  логике  нравственного  и эволюционного

 роста, Я полностью с автором солидарна и всей душой готова поддержать его несомненную правоту. Но, как въедливый читатель, имею право вынести на обсуждение чудовищный опыт Новейшей истории и спросить у писателя: а где же актуальнейшие Сектант и Фанатик? Почему эти маски, которыми перенасыщен пир современной жизни, миновали «Пир» николаевский? Быть может, именно им - а точнее - ей, ибо эти две страшные роли по сути есть одна - должен был стать противонаправленным собеседником библейско-санскритский Змей - единственная архетипическая фигура в хоре, которой не пристало вступать в беседу с теми, кто и сам способен стоять на ногах. Ему нет необходимости вступать в искушающий диалог с теми, кто состоятелен в познании. Но лишь один только Демиург, владеющий причинами и следствиями в масштабах космических, способен нам прояснить необходимость проявления в эволюции таких чудовищ, как Гитлер и Сталин. Автор прикасается к этому моменту через речь Фаталиста, объясняя нам, что за подобными проявлениями просвечивает движение надчеловеческой силы, логику которой однако  возможно постичь, если войти в роль существа более объемного, чем любой из Участников. Змей, как потенциальное действующее лицо, не нашел себе собеседника, а самая пугающая маска эпохи осталась нерасшифрованной. Я не сомневаюсь, что у автора хватило бы инициативности и смелости прокомментировать и это, если бы он не был парализован, во-первых, тенью «Некто» около Змея. А во-вторых, благолепием Золотого Века. Неразличение Людей Судьбы от Людей Роли привело его к эклектичному и непродуманному вовлечению в Пир персонажей, эклектика сковала движение Участников и обескровила конфликт, отразившись в непоправимо хаотичном структурировании текста произведения. Автор имеет право на заблуждения и ошибки идеологические, свойственные любому живущему существу, но механическая беспечность при заявке на озвучивание и иллюстрирование поиска истины должна быть исключена. И моя аналитическая въедливость и бескомпромиссность по отношению к критикуемым в данный момент упущениям объясняется просто: какой талант - такова ответственность. Каковы запросы - таков и спрос.

            Не осознав в полной мере значение конфликта между материальностью и духовностью как эволюционной силы, продвигающей без отрыва друг от друга к небу и то, и другое, автор усугубил провисание содержания еще и сознательным уклонением от прямой конфликтности между Участниками Пира, желая, по-видимому, тем самым продемонстрировать наиболее благоприятные условиям для произрастания истины. И в его позиции есть своя доля здравого смысла - истина чуждается хаоса и раздора, она требует спокойного и терпеливого уравновешивания разных позиций и точек зрения. Но при том поиск ее «есть процесс», очевидное непрерывное движение, непрекращающаяся пульсация сферы познания. И эту картину художник должен передать читателю так, чтобы у того не возникло иллюзии, что, обратившись к истине, он оказался в самом спокойном месте мироздания.

Оставив позади тему ролевого конфликта как пути развития, обратимся теперь к конфликту как форме, как движению, структурирующему содержание «Пира».

            От прямой конфликтности между персонажами Алексей Николаев отказался, - почему бы и нет, раз все Участники находятся в поле достаточного взаимопонимания, правомерность такого эксперимента остается за ним. Тогда «Пир». Конечно, не драма сознания или знания, а нормальная эссеистика, вполне прирученная и на свободном поводке следующая за потоком авторских моральных позиций. Но возникает вопрос - а зачем бы ему шестнадцать отдельно поименованных и представленных читателю Участников Пира и соответственное число достаточно взаимоисключающих постулирований? И если конфликт однако же есть и состоит в том, что конфликта меж говорящими не  существует, - автор обязан нам это доказать драматургически, не игнорируя законов Космоса. Задача чрезвычайно сложна, но и безмерно интересна и для Художника, и тем более для Философа.

             В «Пире» Алексея Николаева есть персонаж, который помог бы ему разрешить такую задачу, но он, к сожалению, работает преимущественно разливательным ковшом, не затрудняя головы. Это - Кравчий, единственный из Участников Пира не произнесший своего монолога. В нем неразвернутая потенция объединения всех голосов в один, в искомое автором Соло. Кроме того, в его образе не использованы, или, возможно, недостаточно воплощены качества передаточной инстанции, переносящей вместе с напитком от одного Участника к другому структуру конфликта. В простейшей словесной конструкции это выражалось бы формулой «Уважаемый Участник, произнесший столь блистательную и убедительную речь, без сомнения прав, но...» - далее следует четко и кратко сформулированный парадокс, побуждающий к выступлению следующий персонаж. Именно через Кравчего наиболее лаконично и ярко могло бы воплощаться в подтексте тело рождаемого обобщающего результата. Именно он, своим разливательным упорством объемлющий всех присутствующих и привходящих, мог выразить собою все знающее, но во имя истины во всем сомневающееся внутреннее «я» человека. Используемый автором с помощью Кравчего прием рефрена, проходящего через Пир, - если бы удалось его поднять до уровня постепенно проявляемых всех опорных точек рождающегося на  свет афоризма - дал бы читателю столь необходимый ключ к пониманию того, что на самом деле происходит на этом застолье, и сконцентрировал бы его вниманием, интересом и напряжением. Выпить же по поводу - ирония, быть может даже и деликатная, но это не ключ, открывающий объективную Истину, а простейшая полуфизиологическая автоматика, никак не вытягивающая действие до масштабов истины. Если же автор стремился вложить в Кравчего смысл прямо противоположного порядка, который возможно определить формулой: «Ребята, через тернии к звездам - это обнадеживает, но пора бы обратно,» - смысл не менее емкий, чем поиск истины в одном лишь классическом направлении кверху, ибо могло бы возникнуть обоснование необходимости нисхождения ее и в материю, - то тем более следует озвучить его речь заземляющими парадоксами, которые обобщили бы жизненный опыт предыдущего оратора до нового и лаконично изложенного в форме утверждения вопроса. Невербализированный, на уровне автоматического переходного от одного к другому состояния то ли интереса к происходящему, то ли, напротив, полного к нему равнодушия, то ли пития, то ли вопрошения, - Кравчий не отражает причинно-следственной связи между Участниками, отсюда и возникает стесняющее чувство произвольности происходящего.

            Несмотря на свою латентность, Кравчий - фигура необходимейшая, и я рада, что автору не пришло в голову от него отказаться, хотя и подозреваю, что право пребывать на Пире оставлено за этим лицом благодаря особо интимной близости к сосуду с вином и в силу чисто мужского предпочтения к не совсем трезвой компании.

            Не приспосабливаясь к возможной читательской ограниченности, автор мог бы соблюдать закон воплощения любого художественного произведения: не терять из места и времени действия еще и движения, которое структурируется конфликтом, а конфликт, в свою очередь, и есть стремнина реальности внешней и внутренней, обращающаяся к нашему чувству. Да и сам автор, придя однажды к потребности своего «я» в хоровом исполнении, тоже не сразу родился в состоянии готового хора, - о