http://www.dynamo-ny.com/sakansky/diary/shekina/galina01.htm
1. Под светлые своды
Ларичева вбежала под светлые своды поликлиники в сильном запале. Она торопилась и скользалась на свежевымытом полу. Раздев ребенка, она рухнула вместе с ним и с пальто прямо на барьер раздевалки. Ребенок звонко закричал: "Сам тете отдам!" Тетя стала распихивать пальто, а Ларичева потянулась за сумками.
- Эй, тихонько, ребенка с высоты уроните! - испугалась гардеробщица.
- Ах да, извините.
У нужного кабинета спала неподвижная очередища, а у других кабинетов не было ни одного человека. Девочки и мальчики в трикотажных костюмчиках припали к родителям и забубенно смотрели вдаль. У Ларичевой ребенок тут же свалил с окна цветочный горшок.
- Следите за ребенком, - строго велела крахмальная медсестра.
Ларичева поспешно сунула горшок на место неразбитой стороной к людям и взяла ребенка в мертвые клещи. И вполголоса запела ему на ухо: "Посадил дедуля репку, пребольшая выросла..."
Участковая излучала тепло, как УВЧ.
- Фенкарол, бисептол?
- Поглотали.
- Электрофорез, ингаляцию?
- Отходили.
- Ой, не торопитесь. В легких чисто, но посидеть бы вам еще дома. Элеутерококк покапать в ложечку.
- Не могу, на работу надо.
- Ну как хотите. Печать в боксе.
Ларичева побежала по этажам, спасибая на ходу. Бокс был закрыт ровно полчаса, после чего сразу наступил обеденный перерыв.
- Не просите, не приму.
- Но почему? Полчаса вас ждала!
- Я не гуляла. Двадцатидневного на соскобы принесли, сами знаете, что такое. После обеда придете.
- После обеда не могу!
- Ну и мамочка. Государство ей дает дни на лечение, а она скандалит. Нарожают, потом плачутся.
Ларичева привыкла, что сначала из девочек воспитывают матерей, а потом этим же попрекают. Она уныло потащилась прочь, под светлые своды гастронома. Добыв кефира и дорогой колбасы, она обнаружила, что сынок пристроился к бабулькам и чего-то поел.
- Ты зачем побирался, сынок?
- А чего ж вы не кормите? Дите, оно жить хочет.
Ларичева некультурно отхватила зубами кусок колбасы и дала ребенку, чтобы разом заткнуть рот и ему, и бабульке. И еще - чтоб без нервов позвонить.
- Алло, статотдел? Забугину. Привет, выписали нас. Но только я приду в понедельник, а папка с оборудованием там, в нижнем ящике, вся запущена. Ты не занесешь? Я посчитала бы на выходных... Вот какая ты клевая. Жду вечером!
Оглянулась - сыночек пыхтел над колбасным огрызком.
- Алло, это союз? Мне бы Радиолова. Посмотрели рукопись? Хотела бы сейчас, ага...
Волоча сумки и ребенка, Ларичева въехала под светлые своды союза. Возвышенная секретесса ласково кивнула ей:
- Радиолов на заседании.
- Да мне только рукопись взять...
- Что с вами делать.
Взяла телефонную трубку, скользнула взором по сумкам, по сопливому сыночку. Ларичева томительно краснела. Вышел известный писатель Радиолов, корневик и душелюб. Выпустил много книг и показался необъяснимо добрый. У него был строгий белый пиджак и потемневшее в лишениях лицо.
- Посмотрел ваши наброски первого, если можно так сказать, приближения... Да вы присядьте. - Он глубоко вздохнул и опустил глаза. - Ну зачем вы так, голубушка? Черен ваш мир, злобен. Не любите вы людей. А ведь они несчастны - как я, как вы, как все... Держите сына, это ронять нельзя, сувенирный столик, его выточили умельцы из глубинки... Их жалеть надо. А вы хлещете, ерничаете. Зачем? От этого сжимается сердце! Нехристианский подход! Но я согласен - есть характер. Как человеческий, так и литературный. Если хорошенько все это почистить, перепечатать, то можно рассчитывать на две профессиональные рецензии. Держите рукопись, держите сына, а то на него упадет эта сова, символ мудрости, если можно так сказать... О стилистике стоит отдельно поговорить, когда придете одна. Над этим еще работать и работать. Не можете без жаргонизмов. И концовки кое-где сочиненные. Да я верю... Нет, я не о первооснове, а о правде художественной. У нее свои законы... Ну все, пора, у меня там люди, неудобно... Работайте, приходите, буду ждать.
Ларичева шла и соображала, почему это из жизненной правды не вытекает художественная. А на улице было холодно, чвиркал нос у прохожего, чвиркал под каблуком снег и чвиркали окоченевшие воробьи. После холода сынок быстро сморился в теплом автобусе, и поэтому пришлось тащить его на себе от остановки до самого дома. Вот уж если где были темные, а не светлые своды, так это в родном подъезде. Руки отнимались от тяжести, но Ларичева помнила, что ее похвалил сам Радиолов, ради этого надо идти и дойти. И печатать всю ночь. И кормить супом растомленного капризного дитятю. И разгребать посуду, и заводить стиральную машину, и все такое. Было бы только ради чего!
Стиральная машина дала течь и сделала на полу моря. Снизу из конторы пришло чопорное бюро эстетики и укорило запаленную Ларичеву:
- Послушайте, нельзя лить нам на голову помои.
- А зачем вы там оказались внизу? Сами проектируете, сами и терпите.
- Жилкомплексы - это проектируем не мы, мы - промздания...
- Наплевать.
Бюро эстетики ушло в бессильном гневе. Пока моря сгоняла в ведро, пришла из школы дочь и свалила у порога портфель. Он упал как кузов с кирпичом.
- Садись, сегодня есть путевый рассольник.
- Сяду. - Приговоренная к рассольнику дочь откинулась на стенку как княжна Тараканова. - А на собрание пойдешь? Или опять записку напишешь?
- Какую записку?
- Да прошлый раз было собрание, а к тебе пришли поэты, вот ты и написала в записке, что нас затопило... И не пошла.
Ларичева вспомнила постыдный факт с поэтами и понурилась.
- Пойду, пойду... Ребенок встанет, одень, дай кефиру с печенюшками. И уроки делай. Я скоро.
Под светлыми сводами школы назревало объединенное родительское собрание начальных классов. Сначала каждый родитель отсидел внутриклассовые проблемы, потом все "а-б-в" согнали в актовый зал. Там застрочила пулеметная очередь повестки дня. Крепили связь семьи и школы. Рыжеволосая Синицкая-мать из параллельного "б" в зеленом вязаном платье, с янтарем на шейке, говорила складную речь. Синицкой хорошо было крепить, она работала завлитом театра и водила класс к себе на работу. А куда бы повела Ларичева? К себе в статотдел, что ли? Ларичева вспомнила про свою работу и помрачнела. Она ведь три года там отсидела и ничему не научилась за все это время. Ее могла научить только ее начальница Поспелова, но та ничего не объясняла. Смотрела беспомощными голубенькими глазками - "Сидите тихо, пишите троху." У Поспеловой было пятеро детей и супружник всю жизнь искал приключений, а она сама была молчаливой и болезненно толстой женщиной. Когда в отделе были злобные разборки, она не вмешивалась, она испуганно пила отвары. Ей не было и пятидесяти, когда настигла внезапная смерть от болезни почек. Свою короткую жизнь прожила перемогаясь и во вред себе, а в гробу лежала в новом ненадеванном трикотажном платье и с чужой оранжевой помадой на губах. На кладбище Ларичевой хотелось крикнуть: назад, все сначала! Никто не знал, что когда страшная Поспелова впервые услышала голос Джона Леннона, по ее телу прошла волна блаженства... На поминках бедную Поспелову, как обычно, запили водкой, заели жареной печенкой и красными помидорами. Вдовец довольно скоро женился, а на работе все поспеловские папки аккуратно собрали и сожгли в котельной. И Ларичеву посадили новые папки писать, и тогда она поняла, что с ней будет все точно так же...
А в это время на трибуну вышел Барсов-отец из параллельного "в" , пытаясь осветить кружковую работу.
- ...Раздувать профанацию подобного рода. Я люблю переплетать журналы, а сын не любит. Люблю музыку - английские газеты перевожу, а он нет. Он не любит ничего. Он просто взял мою пленку с группой "Мэднесс" и гонял, пока не порвал в куски. Что с ним делать? Конечно, легче всего сдать в какой-то кружок и отделаться. Раньше он был кудрявый крошка, и я водил его на компьютеры играть, а потом он подрос и ничего, кроме компьютера, знать не хочет, даже учиться. А я что, должен ему компьютер покупать? Наше понятие о ребенке сильно отстает от него самого. И чтобы ему помочь, надо стать, как он, изменяться вместе с ним. А нам это не под силу. Вот поэтому я пожелал бы всем нам любви. И еще гибкости - так сказать, зеленеть и давать побеги.
Зал сильно зашумел. Бордовая завуч в вологодском воротнике передернула плечами, видно, она ждала чего-то другого... А Ларичева неистово радовалась живому человеческому слову. Пока шла смена повестки, она заглянула в пудреницу и ужаснулась. На ней лица не было. Она даже рассольник не успела поесть, а ночью мало спала, вот и результат. В косметический кабинет очередь на месяц вперед, а у Синицкой, наверно, свой косметолог. Хотя Забугина говорит - главное не это, главное целоваться побольше. Но с кем? Муж у Ларичевой очень мягкий, терпеливый человек, но если заставить его целоваться, он сдуреет...
- О профилактике кишечных заболеваний. - Миловидная врач-педиатр зашелестела докладом. - Вглядитесь в ваших ребятишек. Они бледные, вялые, не едят, не учатся? Подобные признаки уже могут означать угрозу. У нас исследовался мальчик, сильно истощенный на вид. После серии анализов у него обнаружились особи взрослых аскарид даже в легких. А внешне это было так похоже на пневмонию... По последним данным, сорок процентов школьников заражено аскаридозом и другими видами... Собрать немалые средства на партию пирантела... Полностью выбраны фонды...
По лицу Ларичевой текли слезы. Она была бессильна перед аскаридозом в таких тотальных масштабах, она не могла шевельнуться - как Поспелова, которой накрасили губы не той помадой. Это был асфальтовый каток, он ехал на живое тихо и неотвратимо. Остальные родители тоже сидели пришибленные, а иные со зверскими лицами уже пробирались на выход. Но их настигал трубный глас завуча:
-...На беззаветный детский труд нельзя ответить молчанием и черствостью... Концерт художественной самодеятельности и завершит нашу встречу, превратив ее постепенно в "Огонек" .
В заскрипевшие разом двери въехали тележки с подносами в пять этажей. Это были стаканы с чаем и куски рулета, все дымилось и пахло.
- Смотрите, что творят. Детей два часа морили, а теперь они плясать, а мы трескать. А кому полезет?
- Вчера в большую перемену дали яйцо и гранатовый сок. Видать, сэкономили.
Вместе с рулетом на забитых родителей обрушился шквал хоровых песен в честь благополучно скончавшейся четверти. Возле Ларичевой остановилась пигалица с подносом и с синими кругами под глазами. Рулеты ляпали пятна на ее белый фартук. Ларичева осторожно взяла рулет, шмыгнула носом и быстрей оттуда.
В раздевалке тем временем шло свое собрание. Синицкая-мать что-то доказывала насчет спонсоров, Сапеевы утверждали, что купили дом в деревне. Обойдутся без школы - дети будут читать рассказы Толстого и молитвы, а потом корове корм задавать, вот и вся школа, и людьми вырастут. А тот же Барсов-отец видел выход только в организации частных школ...
Слушая их и не слыша, задерганная Ларичева стала править через дорогу, но вскоре узрела вереницу автобусов. Они загораживали всю остановку и стояли далеко вдоль дороги, на окнах белели листовки: "По такой дороге больше не поедем" . И тут она совсем ополоумела. Ей казалось, что у детей что-то стряслось за эти два часа, что загорелась проводка под линолеумом, ворвались в дом бандиты... Аскаридоз развился в последней степени. Обнаружив напротив банка автомашину "Ниссан" с гостеприимно распахнутой дверцей, она вскочила туда и толкнула дремлющего шофера. Тот с перепугу было поехал, потом, проморгавшись, забоговал, загаял. Но Ларичева уже увидела знакомую вывеску с надписью ОСВОД, выскочила, побежала, спасибая на ходу.
"Только бы живые были... С глистами, без глистов, все равно. Только бы дверь была не взломана, а они там в наличии были. Ну я прошу тебя, Господи, сделай, и я никогда больше не буду просто так уходить, ни на собрание, ни к поэтам..."
Ворвавшись яко тать в квартиру, она первым дело увидела в ванной сыночка, который мирно переливал шикарный рассольник прямо в тазик с колготками. А рядом сидела на стиральной машине дочь и обливалась слезами.
- Ой, ты живая? Говори, все хорошо?
- Живая, говорю, да толку что. Голова болит, телевизор не включается, тетрадь по природе потеряна, а вас с папой никогда дома нет.
- Ой, ну ладно, ну не так страшно. А я уж... Четверти конец, на тетрадь по природе махни рукой. У телевизора разбили розетку, контакт плохой. Голову мы сейчас чаем полечим, пошли чаи с рулетами да омлетами пить...
- Все равно радости нету. Когда это кончится?
- Да откуда я знаю? Я вон тоже бегаю, бьюсь, как рыба об лед. Каждый учит, да тычет, а я выполняй. А ты, оказывается, молодец - смотри как хорошо четверть кончила, и с маленьким сидишь. И потом, ты самая красивая, не то что я...
Сынок, видя грустную ситуацию, незаметно бросил полезную работу и подключился к реву. Ларичева сидела на краю ванной и обнимала ревущую команду, забыв снять пальто.
А потом они, бормоча и всхлипывая, перешли на диван и долго так сидели, то плакали, то смеялись. На окне фольговым узором цвела красота зимней ночи. На миг окно заслонялось тенью, как у Андерсена, потому что в дом заглядывала Снежная Королева.
Но пришла не Снежная, а просто королева по фамилии Забугина и держала она в руках папку с оборудованием. И они еще с час галдели, пили чай. Увидев в ванной целый таз рассольника, Забугина улыбнулась: "Хороший мальчик" . Потом гостья двинулась к себе, а дети спать. А на кухне, когда все затихло, защелкала печатная машинка. У Ларичевой начиналась личная жизнь.
2. Ее личная жизнь
Личная жизнь Ларичевой состояла из стрессов. У них в общаге был Ручкин. Ларичева даже смотреть на него боялась - тонкое, сумрачное существо с фиолетовыми очами и длинными ресницами. Не верилось, что такой мог быть гадом и тупицей. Однажды она дежурила на телефоне и увидела, как Ручкин, шатаясь, прошел мимо нее по коридору и где-то у прачечной, в тупике, пропал. Пришлось встать и найти... Ручкин стоял, сунувшись узким ликом в стену.
- Проиграл, что ли?
Молчание.
- Так много, что ли?
Молчание.
Ларичева сбегала к себе и протянула ему всю свою стипендию.
- На. Только завяжи с этим делом.
Он взял ее стипендию и пропил, а долг не отдал.
Она поймала его возле телефона и закричала: "Почему?" Он промолчал. Потому что это для него были копейки! Ларичева целый месяц умирала с голоду, а получив следующую стипендию, надолго впала в прострацию. Она поняла, что ничего не понимает в людях. И когда ее просили перекинуться в картишки, она отворачивалась и резко уходила. "Зарок?" - пугались ей вслед.
В колхозы тогда студенты ездили каждый год. И в параллельной группе был легендарный пацан, который долго ходил за одной и той же девчонкой. Он был вылитый Нурали Латыпов, в прошлом кумир квновский, узкое смугловатое лицо, раскосо-карие глаза, негроидный рот. Только волосы русой курчавой копной назад. И манера говорить тихо и убийственно - все падали от смеха. Этакий арабский принц переодетый. Но девчонка упорно его избегала. А потом стала откровенно унижать. Он ей в столовой место займет, а она - мимо. И садится чуть ли не у приятеля на коленях. Такие, как Ларичева, конечно, позволить подобного не могли, но такие ошеломительные красотки могли что угодно. Нурали - тому хоть вешайся. Он рубит дрова для котла - руку ранит. Перевязывать она должна, но она ноль внимания. Поварихи перевязывают, оставляют его на лавке очухаться. Она садится на лошадь и якобы везет воду на поле, и больше не возвращается. Для всего потока - кино, а для Ларичевой пытка.
Ребят угнали в центральную усадьбу грузить кирпич. Нурали Латыпова с его забинтованной рукой оставили старшим на поле. Машин в тот день не было, все, что собирали, сыпали в гурты. Но после обеда ни с того ни с сего на краю поля заревели два военных краза, и увязающий в пахоте лейтенантик показал предписание. А что студентам предписание? Грузить-то некому. И Латыпов поставил девочек цепью, а сам полез в кузов. Первую машину загрузили нормально, а вот вторую пришлось сперва тарить в мешки. Ларичева все время дрожала от мысли, что он дергает мешки раненой рукой. Она влезла тоже в кузов и стала мешаться. Конечно, ее ласково послали оттуда... Лейтенантик тревожно поглядывал на часы, но потом отправил в кузов водителя, а сам плюнул, снял шинель и стал подавать мешки.
Когда уехал второй краз, Латыпов еле стоял на ногах. Его мутило, а по зеленым от бледности скулам стекал пот. Повязка на руке была пропитана кровью и грязью. Он забыл дать команду всем, чтобы шли в корпус, просто пошел, не разбирая дороги, за ним тупо потянулись отряды студентов. Ларичева держалась неподалеку. Вдруг она увидела, что эта красотка, черт ее побери, стоит перед Латыповым и своим платком вытирает его лицо. И что-то зло ему выговаривает своим крохотным, как вишня, ртом. Ларичева поняла, что пасти его больше не надо, он теперь не один. Она поодаль обошла их и увидела, что он плачет, Латыпов. Конечно, звали его не так, но для Ларичевой он остался Латыпов на всю жизнь. Девчонка его ругает, а он и плачет, чурка проклятый.
И сама заплакала. И опять поняла, что ничего не понимает. Ведь ей же очень было горько, что это не она. Но если бы она и попыталась, все равно бы радости никакой. Она должна убиваться от досады, но нет, она плакала от неведомой радости. Оттого, что чужая радость лучше своей. Оттого, что красотка оказалась человеком, не гадиной, и оттого, что чем сильнее болела его раненая рука, тем больнее и слаще болело в груди глупой Ларичевой, для которой чужая боль никогда не была чужая.
История эта длилась не один год, и много там еще было вывертов судьбы. Но когда Ларичевой становилось слишком погано, она пыталась представить себе, что чувствовал Латыпов, когда к нему подошла эта девчонка.
Однажды, пересказывая историю молодости в очередном поезде, Ларичева нечаянно встала на место этой девчонки. Получилась причудливая вещь: жалкая Ларичева приблизилась к незабвенному, а тот с девчонкой катался на лыжах, выяснял отношения, падал в яму на крупного зверя, и вообще они бились друг о друга острыми углами и привязывались навеки, такие неразъемные и несовместимые одновременно... Может, они бы рассердились, узнав о том, как переврала историю Ларичева, о существовании которой они давно забыли. Но Ларичева ничего не могла с собой поделать. Она их любила и не хотела забывать. Она их оставила при себе и дальше так с ними и жила.
В колхозе на картошке Ларичева сильно простудилась. Она простужалась постепенно и многократно, кашляла, пила ликер "Лимонный" - больше в сельпо ничего не было, - а когда приехала в город, то дело было швах. В больнице ее лечили горячим хлористым кальцием внутривенно, это ужас. Еще не очухавшись от температуры, она слышала сквозь сон всякие женские истории, каких в больнице тьма. Речь шла о дивной женщине, которая из-за любви взваёлила на себя чужих детей, после развода его дети остались с ней. Она была скромная врачиха, и от нее жизнь не требовала подвигов. И если бы она бросила все и убежала прочь, то ее бы никто не осудил. Но она сделала то, что было сверх ожиданий. И он вернулся! Если раньше она была женой, а та молоденькая любовницей, то теперь все стало наоборот. Та молоденькая стала женой, а она, разведенная женщина в возрасте, стала любовницей своего мужа. И еще неизвестно, кто выиграл. Сам-то он был роскошный. Ларичева таращилась на женщину с восхищением... Они говорили часами напролет, в том числе и ночью. Ларичевой даже показалось, что они похожи. И вот теперь, когда Ларичева стала старой и скучной вешалкой, она вспоминала все это так, как если бы это было с ней. Муж Ларичевой тоже был роскошный, и в его аскетизм никто бы не поверил, во всяком случае, Ларичева не верила. И трагедий из этого не делала. Но как бы держала в уме - да вот, есть такой дополнительный фактор, лишнее сопротивление. Ничего страшного. Даже интересно...
Горестные женские истории привлекали Ларичеву тем, что в них было превышение над требованием жизни. Нельзя, нельзя было выжать из них ничего сверх того, что уже выжато, но они вдруг нечаянно, чудом - выдавали немыслимое. Перекрывали норму доброты. Подруга матери впереди имела карьеру. Она удачно кончила аспирантуру, и пока мать Ларичевой билась с детьми и хозяйством, та подруга сверкала как бриллиант. И у нее были престижные поездки за границу, лучшие портнихи и вообще перспектива выйти за кого хочешь. Она могла б идти на докторскую, если б захотела.
И был молодой человек ее же круга, молодой ученый, они встречались с третьего курса. Однажды подруга решила все-таки выяснить, долго протянется их роман или нет. Пошли погулять. Шли долго, наконец постучались в какой-то подозрительный дом. Никто не ответил. Вошли! Там тоскливая бедность, пьяная молодая женщина. Поговорил с ней молодой человек, дал ей денег, а подруга матери смотрела на ребенка. Она очень хотела ребенка, но это было такое чудище, не приведи Бог. Голова дыней, изо рта слюна - нехороший ребенок. В колготках у него лежал кирпич - чтоб от тяжести не сбегал с места. В тарелке котлетка с налипшими волосами, возле - стакан с пивом...
Подруга тайком стала в тот дом ходить и все разузнала. Ее молодой человек - отец дебильного ребенка и платил бывшей милой деньги, откупиться хотел. Но та уже обессилела, запила. При нормальном мальчике тот бы женился, а так все пошло прахом...
Мать рассказывала Ларичевой, потому что всю жизнь переписывалась с этой подругой, очень ее любила.
Подруга ребенка усыновила. Мальчик совсем оказался больной, пришлось с ним мыкаться по санаториям и лечебницам. Творческая работа полетела в тартарары, карьера тоже. Потом пришлось из города в деревню ехать по причине астмы у мальчика. Подумать только - красавица, умница, блестящая светская женщина - и пошла навоз вилами выгребать. Но на нее нашло какое-то помрачение добра! Это была кровиночка того, обожаемого человека...
Мальчика она вырастила. Правда, поздно, но он научился разговаривать как все люди, и класса с третьего пошел учиться в общую школу. После армии вернулся - совхоз помог им дом резной выстроить. Отношения остались с матерью самые нежные. И в конце концов она рассказала ему всю историю с самого начала - нашло какое-то помрачение правды... Только молодость прошла, ее не воротишь. Сиди в этом резном доме, сиди...
Ларичевой до слез хотелось, чтобы у подруги началась другая жизнь и любовь. Но мать рассказывала, что в письмах никаких намеков не было. И тогда Ларичева взяла и эту личную жизнь создала... Выловила где-то в поезде или больнице. Пусть подруга сторожит сельскую церковь и туда приезжает неудавшийся художник, чтобы набраться здоровья и природы, он оказался никому не нужен, он не ожидал на задворках жизни обнаружить такое сокровище...
Ларичева рассказывала все эти истории разным людям, и ее всегда поражало, что люди волнуются на одних и тех же моментах... Ради этих моментов и стала записывать.
В незапамятные времена муж Ларичевой принес домой списанную из конторы печатную машинку. Это стоило ему полжизни. Потому что Ларичева с упорством маньяка стала колотить по клавишам целыми часами. В такие моменты ее трудно было отвлечь на видики или на внезапную рюмочку. И даже выпив рюмочку-другую, Ларичева начинала рассуждать о том, что может чувствовать пьяный человек, да еще умирающий.
- Ты представляешь, - с жаром объясняла она, - парочка пошла разводиться. Ну, нервничали. Но оттуда вышли мирно - никаких скандалов. Пошли прощаться. Попили коньяку, поели жареного мяса, потом - что греха таить - может, и "того" - в последний раз. Так вот, он заснул, а она встала и ушла. И вены ему вскрыла. Чтобы он больше ни с кем и никогда. Представляешь?
Интеллигентный муж Ларичевой морщился, он не любил уголовщины.
- Кто тебе рассказал такую чушь?
- Этот порезанный и рассказал! - радостно кричала Ларичева.
- Ну и что ж ты его не расспросила, что он там чувствовал?
- Он не помнит...
- А вены помнит. А может, он напрасно на бедную женщину сворачивает? Сам и порезался с коньяка?
- Да? - Ларичева открывала рот и забывала закрыть. - Это мысль...
Но муж считал эти беседы глубоким маразмом. Он поскорее уходил с кухни, обязательно проверял, спят ли дети, ложился в кресло и включал видик. И крутил эротику, тонкую, сияющую, легкую. Герои шутили и баловались в постели, веселые, свободные существа. Они не нуждались в разговорах, слова были лишними, они понимали друг друга без слов. Близкий человек тоже улыбался и заманивал Ларичеву на диван. И та, уже стоя на четвереньках, бормотала: "Да что такое? Опять рассказ не дописала..."
Но иной раз она проявляла отвратительное упрямство и даже простая просьба насчет оторванной пуговицы приводила к истерике. В таких случаях лучше не усугублять. В конце концов и пуговицы, и нестиранное белье можно переждать как стихийное бедствие. Лишь бы съедобное что-то в сковородке было, все остальное терпеть можно.
После рождения дочки печатная машинка временно переехала под стол и покрылась пылью: надо было гулять по шесть часов в сутки, бороться с рахитом. Но рахит все равно зафиксировали, поэтому с появлением сыночка машинку под стол уже не совали. Совали сына в коляску, а коляску под окно. И победная трескотня продолжалась! "И зачем я только ее принес?" - морщился близкий человек.
3. Ларичева в отчете и в макияже
Полночи Ларичева просидела над машинкой, потом как бы со стороны до нее дошло, что она засыпает и стукается о машинку головой. Да, спать было твердо. А только разоспалась - вставать. И так-то бодрости нет, да еще психическая атака детей. Дочка не пошла в школу: там громко и жарко, все кричат, с мыслей сбивают.
- Лучше я дома посижу и задачки порешаю, - изрекла дочь.
- А если не сможешь?
- Тогда тебе на работу позвоню.
Ларичева бегала с колготками и майками в руках, возмущалась. Это все братья Цаплины с толку сбивают. Они ценят людей по подаркам, не позвали дочь в гости по бедности, а потом, когда вырастут и обнаружат, какое чудо эта Ларичева-дочь - все, будет поздно. Она пыталась уговорить дочку, что со школой тоже лучше не усугублять, но все было зря.
- У меня оценки выставлены, сама сказала. - Дочка Ларичевой пожала плечами и уткнулась в учебник. - Значит, я себе каникулы объявляю.
После объявления каникул Ларичева взяла резкий старт и устремилась к новому садику для сыночка. А он давился шоколадкой "Марс" и никак не мог уразуметь, зачем ему новый садик. И как это можно старый садик закрыть, ведь там Раисовна, Итальевна, детки. Пока пальто снимали, шорты надевали - все было ничего. Как карту отдавали - тоже ничего. А как пришла последняя минута, как повела воспитатель за ручку, так и страшно стало. "Иди, иди, котик. - Сама иди, мачеха лиха!"
И пошла далече "мачеха лиха" , глотая слезы. Ей надо еще было в химчистку и в овощной. До работы добралась, когда уж вовсе сил не было. Вошла в отдел гора, увешанная фрикадельками в томате, горошком мозговых сортов и несданными в ремонт сапогами. Надо было еще буженины, хотя бы фарша. Но деньги испарились. Их надо было искать...
А Ларичева-мужа такие грубые вопросы не интересовали. Он не смирялся перед постулатом "бытие определяет сознание" . Он дал себе установку - найти такую работу, чтоб найти в ней себя, и, кажется, нашел. И ушел туда с головой... Соответственно - пропадал допоздна и часто уезжал в командировки. Только деньги как результат полезной деятельности в семье не появлялись. Сначала попался коварный поставщик компьютерной техники, потом сжал клещи учредитель. На фирму нападали, увозили, опечатывали. Случалось среди ночи срываться - спасать принтеры и процессоры. Это было святое. Правда, там были соратники по борьбе, в том числе и соратница - намного моложе и хрупче Ларичевой. Но Ларичева не воспринимала соратницу приземленно.
С робкой надеждой всматривалась Ларичева в красные окошки "Искры" . И чем дольше она всматривалась, тем сильней унывала. Сколько ни суммируй эту ахинею по строчкам и по столбикам - все равно она не сойдется, а выйдут новые суммы. Гора простыней и пустографок, которые должны "сойтись на угол" . Вот то, к чему всю жизнь шла Поспелова. То, к чему должна стремиться Ларичева... Потом это сяжут и сожгут в котельной по истечении срока хранения.
Коллеги, что характерно, работали как автоматы. Наманикюренные пальчики экономисток механически перебегали по клавиатурам, как будто отдельно от тела. Они соответствовали, а Ларичева нет. Голова работала с натугой, как перегретая "Искра" . Сын в новом садике. Плачет, наверно. Дочь не в школе. Что она есть будет? Дома только гречневая каша, а вот осталось ли молоко? Муж опять в командировке. Денег, естественно, нет. Да, надо занять денег. Где? Может, в АСУПе? Забугина всегда занимает в АСУПе и заодно общается с интересными людьми.
Только она это подумала, как в статотдел вошел Губернаторов, сам начальник АСУПа. А ходил он всегда медленно и гордо, костюм носил дорогой, в елочку, башмаки "саламандра" в тон брюкам и темные итальянские очки с зеркальными стеклами. Очки были частью лица и придавали ему гордое и завершенное выражение. Несмотря на твердые квадраты скул и острые пики бровей лицо его казалось бы беспомощным, глаза светло-коричневого, почти желтого оттенка, выдавали его мечтательность и главное, молодость. А в очках он был как в крепости. Он тихо и учтиво поздоровался - со всеми, персонально за руку - с начальником данного статотдела, а потом отдельно - с Забугиной.
Последнее "здравствуй" означало длительный и подробный процесс целования руки. Начинался он от мизинца, потом каждый пальчик отдельно, потом дальше до локотка, потом вверх по плечу, едва заметная пауза в районе индийского агата, украшавшего безукоризненные ключицы Забугиной, а заканчивался где-то за ушком. Ну что тут поделаешь?
- Ларичева, у вас в каком состоянии месячная сводка? - осведомился начальник статотдела, прямой шеф Ларичевой. Он всегда осведомлялся только после того, как срок подачи был нарушен.
- Филиалы не дали, - грустно сказала Ларичева, - но я потрясу.
- И построже. И закажите на два телефона, на мой и на свой. Форсируйте вопрос, уж будьте так любезны...
- Буду, - прошептала Ларичева. - Сейчас.
Она хотела бы стать меньше, мечтала бы ужаться раз в сто и влезть в эту "Искру" , спрятаться в ней. Они были одинаковы, две облупленные подружки без следа минимального ухода. Брызнувшее в окно солнце подчеркнуло это. Молчаливый шеф Ларичевой все ясно видел и поэтому вышел, давая Ларичевой опомниться от замечания.
- Ваш шеф недолюбливает меня, - сказал Губернаторов. - Его не устраивает форма моих приветствий...
- Он этого не показывает, - заметила Забугина, - и поэтому не падает в наших глазах. А мы в его - да. Мне ведь тоже попадет сегодня за отчет.
- Не прибедняйся, - мрачно отозвалась Ларичева, держа телефонную трубу возле уха и колотя по клавишам, - когда это тебе от него попадало?
- Послушайте, любезные дамы, а почему ваша бедняжка Ларичева должна выбивать из филиалов то, что они сами должны давать?
- Да потому что их нет, данных этих. Вот они и врут, а мы проверить не можем. Противно. - Брови Ларичевой застыли горестной крышей.
- Представь, она написала в главк, чтобы отменили отчет, раз он провоцирует обман.
- Ларичеву пора переводить на повышение, - сказал Губернаторов. - Мыслит верно, неверно распределяет силы.
В это время с другого конца отдела передали сводку пятого филиала. На один телефон заказывать меньше...
- Ура, бабы! - крикнула Ларичева. - Это клево. Спасибо.
Губернаторов с Забугиной переглянулись.
- Не хотелось бы никого обижать, но слово "бабы" зачеркивает слово "спасибо" . Что может сильно испортить карьеру.
- Это портит и карьеру, и оклад. - Забугина скосила свои озорные блудливые глазки. - Какой у нас нынче повод для встречи, ты не забыл?
- Я никогда ничего не забываю. - Губернаторов взял и ушел во внутренний карман фешенебельного пиджака.
- Просила для себя, но уступаю подруге.
- Подобные речи обидны. - Он подал две радужные ассигнации на две стороны.
- Спрячу за корсаж! - замечтала Забугина. - Там и встретимся.
Ларичева вдруг заплакала. Она не поняла, возвышало это ее или унижало. Чтобы жизнь твоя зависела от чужого кармана? Эх...
- В чем дело, этого недостаточно?
- Достаточно пока. Это она от счастья. Где платок? Сейчас приведем себя в порядок и пойдем обедать.
- Я не пойду, - тускло уронила Ларичева.
- А что, много работы? Будешь звякать по филиалам?
- Да, буду звякать.
- Как ты мне надоела. Так рассуждают только зануды. Дай-ка сюда лицо... Так, сначала миндальное молочко и пудра. Потом височки - сиренево-розовые. Вот тебе помада такая же. Тени тоже сиреневые, но потемней... Не моргай, тушь смажешь... Готово.
- А как же простыни?
- Сверни в трубочку, возьми с собой, расстелем на стол. А скажи-ка нам, Губернаторов, какова теперь Ларичева с макияжем?
- Да у меня глаза маленькие, рот большой. Это никаким макияжем не скроешь, - хрипло сказала Ларичева.
- Интуиция подсказывает мне, - запел арию Губернаторов, - что мадам Забугина права насчет теней и остального. И серые глаза при такой смуглой коже редки. А рот хоть и великоват, но все ж имеет неожиданный и чувственный рисунок. В итоге макияж лишь подчеркивает ваши богатые природные данные.
И поцеловал Ларичевой - а не Забугиной! - руку. Экономистки статотдела зорко следили за мизансценой, не прерывая щелканья по клавиатурам. Ларичева чуть не потеряла сознание, но ей не позволили, увели.
После обеда с салатиками из крабов и миндальными кексами пошли к Губернаторову в АСУП. Там Губернаторов отдал кому-то ларичевские простыни и сел повествовать.
- Интересно, почему ваш шеф не переведет все ваши мелочные отчеты на автоматику? Или это хлеб у кого-то отнимет? Малопонятно. И что общего у законченного технаря с вашими простынями? Ничего. Было дело, сделала наша бухгалтерия в его филиале ревизию. Он приехал отчитываться к управляющему и нате, очаровал. Бывает, конечно. Но как бы за этим не последовала смена политики. Ваш шеф, дорогие дамы, состоял еще в команде Батогова, которую разогнали. Но теперь могут согнать, как я понимаю. А вот и наши бедные сводки по филиалам.
Тут к Губернаторову подошел мальчик и положил проверенные ларичевские простыни.
- Ошибки красным. Пропущенные филиалы приплюсуете и можно рапортовать.
- Спасибо, спасибо, - улыбаясь и маясь, бормотала Ларичева.
- А теперь милые дамы покинут меня, ибо меня зовут неотложные дела! - Губернаторов обнял, приласкал и выпроводил.
Некоторое время подруги шли молча. Психика слабая, трудно переносить хорошее.
- Таких любовников должны иметь все порядочные женщины, - вздохнула Забугина.
- Поздравляю, - буркнула Ларичева, - ты одна из них.
- Ой, брось. Все лишь политес. Видимость, значит. Но и без этой малости трудно обойтись.
- А скажи... Зачем ты меня при нем красить стала? Стыдно.
- Ты не понимаешь? - Забугина даже руками всплеснула. - Я дала ему понять, что ты женщина.
- А сам бы он не понял?
- Как же он поймет, если ты сама еще не понимаешь? Сначала тебя надо раскачать... Скажи, вот когда я косметичку достала и начала тут возиться вокруг... Ты что-нибудь чувствовала? Он смотрел на тебя неотрывно. На них иногда - это - действует.
- Да ну еще! Я такая позорная. Хотя он даже руку поцеловал...
- Вот видишь!
- Но мужчина должен первый...
- Да ничего он не должен, пойми! Он тоже со слабостями и хочет, чтоб ему потакали. - Забугина выгнула шейку и засверкала глазами. - И не обязательно это Губернаторов, хоть кто. Шеф у тебя сводки проверяет - ты не горбаться за три километра, подойди, обдай волной запахов. А ты синтетику носишь, какая уж тут волна. На каблуки надо влезть. Что у тебя на ногах! Тапки. Жуть конопатая.
- Да вот, после родов никак не привыкну.
- Когда эти роды были! Давно и неправда. А ты все ходишь в клетчатом платье, обсыпанном перхотью. Стыдись. Вон в АСУПе продают костюм трикотажный с бархатной аппликацией. Купи.
- Небось, дорого.
- Ну и что? Тебе же много лет! Ты режешь глаз в такой дешевой одежде. Пора переходить на другой вид оболочки - классико, натюрель.
-Это чего?
-Это, видишь ли, неброские дорогие вещи и спокойные, натуральные цвета... Ну... У тебя есть дома что-нибудь настоящее, неподдельное?
Ларичева мучительно наморщила лоб.
- Настоящее - это значит природное. Ну, значит, это дети.
- Так-так. И ты можешь их себе на шею повесить вместо бус? - Забугина расхохоталась. - Тяжелый случай.
- А, так надо бусы? Сейчас, сейчас... Ларичев дарил мне янтарные бусы на годовщину свадьбы. Где же я их последний раз видела? Кажется, на дочкиной кукле...
- Отлично! А шапку из белой нутрии - в углу у хомяка, так? Все, с меня хватит. Мне очень тяжело проводить среди тебя культурную революцию. Я начинаю устанавливать диктатуру. Первое - звоню в АСУП. Второе - приношу ланком, тонак и все такое. И последнее - сажусь за отчет.
И села Забугина за отчет, и была в своей решимости хороша...
4. Скромное обаяние Забугиной
Когда документ можно было сделать без напряжения, Забугина к нему не притрагивалась. А когда сроки срывались, она начинала развивать бурную деятельность. Поэтому за время отчетов порядком намелькивала у начальства в глазах своим боевым и озабоченным видом. Экономистки статотдела считали Забугину хитрой, мол, любого потопит, чтобы выкрутиться самой. Но самих случаев потопления никто конкретно не помнил. Просто завидно было, что она из стрессов выбиралась без воплей. Вокруг нее вращались по орбите интересные личности, которые через полчаса знакомства целовали, намекали и проявляли спонсорские замашки. Как она умудрялась иметь нескольких любовников сразу, никто понять не мог, хотя все шашни начинались буквально на виду. Как смотрел на это муж - тоже загадка. А сами любовники между собой не сталкивались. Мало того, они курили вместе в районе статотдела и постепенно образовывали нечто вроде дружеского кружка. Доставали друг другу запчасти для личных машин, обменивались коммерческими связями...
Изредка Забугина приходила к Ларичевой домой не с мужем, а с директором турфирмы или знаменитым театральным деятелем, и Ларичева, несмотря на сильную занятость, буйно радовалась. Потому что деятель, как правило, приносил с собой хороший ликер, а детям шоколад или апельсины. Сам Ларичев выпадал из своей подпольной жизни и украшал общество остроумием. Все покатывались со смеху. Из темного угла извлекали гитару и пошло-поехало, бестолковщина и веселый базар до поздней ночи. В такие минуты Ларичева, сорвавшая аплодисменты, затуманенно смотрела на подругу. Век бы торчать на кухне. А то вот - из ничего появилось что-то.
- Забугочка, - говорила восхищенно Ларичева, - ну как ты умеешь?..
А Забугина была такая же точно по достаткам, то есть без достатков. Детей у нее не было. Спутник жизни не любил. И вообще мало чего в жизни сбылось. Но Забугина в петлю никогда не лезла и другим не давала. Она была очень высокая, широкоплечая, в веснушках, но слыла красавицей, потому что вечно всех охмуряла. Вне режима охмуряния Ларичева ее не видела никогда.
- Забуга, ты бы могла послужить в разведке?
- За сколько?
- Затак. Во имя и на благо.
- Фу. А как насчет Штирлица? Штирлиц там будет? Ведь я женщина и ничто мужское мне не чуждо...
5. Поэмы блуда
Всех угнали на конференцию в тот день, а Забугина с Ларичевой отчеты добивали с пылающими щеками. В статотдел заглянул человек в рабочем. Потом еще раз. Потом принес коробки с люминесцентными лампами и поставил в угол тихонько.
- Извиняюсь, девчат. Начальник ваш приказал поменять светильники.
- Так меняй, в чем дело? - Забугина включилась, оценила и выключилась.
- Не помешаю? Он сказал - вы на конференции будете...
- Не помешаешь. Нам некогда сейчас. Вон те мигают, у окна. И в углу.
На вид он был неуклюжий, тунгусский, а делал все легко и неслышно. Стремянкой не брякал, отвертки не ронял. Лампы плавали с пола на потолок и обратно, точно прирастая к смуглым рукам. Заглянул напарник.
- Ты долго? Время-то, смотри.
- Погоди, видишь, не идет. Будешь гавкать - разобью по спешке. И ошшо тестер принеси.
- Завтра дотыкаешь. Твоя очередь идти. Робяты ждут.
- Погодь, говорю. А то вообще не пойду.
Напарник поворчал и вышел.
- Ларичева, я на финише. А ты? - Забугина сложила стопкой отчеты и достала косметичку.
- Да вот, дописываю. Ты б не сбегала в канцелярию заверить? Тогда можно сегодня же на почту занести.
- Ладно.
Как только вышла Забугина и зацокала шпильками по коридорному паркету, электрик подошел бесшумно к ларичевскому столу.
- В старой газетке с полгода назад - не ваш ли рассказик был? Фамилия знакомая. Извиняюсь, названье не помню, но там про женщину, как она дитя в роддоме оставила...
- Ой... Подождите. Сейчас допишу только... Конечно, было дело. Слабый рассказ-то. Это уж руководитель наш пристроил по доброте.
- Не знаю, мне понравился. Значит, Ларичева вы и есть. А можно дать вам кой-чего? Ну, чтоб прочитали, сказали мнение...
- А вы... Простите, как вас... Тоже пишете?
- Да так. Дребедень всякую.
Он успел вытащить из спецовки помятую тетрадь и сложить стремянку. Тут же вбежал напарник.
- Ты еще тут? Обля. Сколько ждать можно? Робяты уж сходили.
Ларичева в новый садик с первого же дня опоздала. Когда она, запыхавшись, влетела в группу, ребенка там уже не было. Где же? Оказывается, сидел в соседней группе, куда перекачивали всех опоздавших. Это была круглосуточная группа, и там уже созревал ужин. Сынок сидел и угасал над румяным сырником с будильник величиной. Однако в автобусе он прибрал тот же сырник с совсем другим настроением! Ларичева сильно удивилась такому факту и пыталась откомментировать.
- Суть не в предмете, суть в подходе к нему, - заключил их в объятия сияющий Ларичев, приехавший из очередной командировки навестить свою семью.
- Сейчас что-нибудь сварю, - забегала по дому Ларичева.
- Поздно, - сказал не в меру веселый глава семьи, - я уже сварил спагетти. Более того - я привез голландское мясо в вакуумной упаковке и Синди для нашей дочки. А для сынка - вот этот джип. Сойдет?
- Ничего не сойдет, - нахмурилась Ларичева, - деньги откуда?
- Да коллега Хасимов выручил. Может подождать.
- Ну вот, даришь девчонке Синди, разоряешься, а того не знаешь, что она школу бросила. Только и остается, что дома в куклы играть.
- Нет, мам, раз уж такая радость, то я согласна еще в школу походить. Я сегодня десять задач, между прочим, решила.
- Я от вас балдею, - обезоруженная Ларичева развела руками.
- Сначала сними пальто и выпей рюмочку, а балдеть, как ты выражаешься, будем после.
"Гости, танцы и веселье - показуха, позолота. Завтра горькое похмелье - наизнанку душу - рвота... Сын отца спросить захочет, ты ответишь "замолчи" . Зарыдай и закричи, ночь тоску-печаль пророчит..."
"Разрыв-трава, ползучая молва, разрыв-травой опоены мы оба, до бешенства, до злобы, до озноба. Смертельный яд - слова, твои слова... Разрыв-трава, кружится голова... Чужим огнем детей мы согреваем, для них дымим и тлеем чуть, едва. Им холодно, и мы об этом знаем. Разрыв-трава, развязка не нова..."
"Кровать рыдала скрипами до жути. О, как трусливо убегала ночь! Одетая лишь в тень рассветной мути, ты плакала, а я не мог помочь..."
"Мы выпили по первой, по второй. И тут он начал: "Можешь ты понять, как мне сейчас не хочется домой?.. Читай стихи. Читай о грязных шлюхах, читай о горе и о пустоте, читай о злых и беспощадных слухах, а на закуску вдарь о чистоте..." А я прочел ему всего одно - о том, как ждет домой сынишка папу, как молча гладит медвежонку лапу, о том, как ночью светится окно..."
"Постель моя. Вонюче злое ложе, как будто спали демоны на нем, тряслись, свивались ночью, даже днем. Как это надоело, правый боже, лиши меня моих нечистых чувств, чтоб был я пуст как выпитая рюмка. Сжимаю зубы, слышу страшный хруст. Багаж побед, истасканная сумка, я с нею вместе сердце потерял, когда так слепо чувствам доверял..."
Тетрадь была большая, толстая, в ней было полно перечерков и вставок в виде отдельных захватанных листов. На первом листе крупно стояло: "Поэма блуда" . Автор Упхолов."
Ларичева посмотрела на часы, была глубокая ночь, спать не хотелось. Электризация шла сильнейшая, до дрожи, до изнеможения. Вроде бы чернуха, рвота, блядство... Но в то же время - правды больше, чем ругани. Боли больше, чем позы. Не врет Упхолов, не вылупается. Так не соврешь. Но в то же время и политика тут, и магазин с очередями, низость и дурость сразу...
- Душенька, ты как насчет супружеского долга?
- Сколько можно, муж? У меня творческие дела.
- Сначала семья, потом творчество. Иди сюда, мы по-новому...
- Да что с тобой сегодня?
- Ты какая-то не такая. В чем дело, у тебя роман?
- У меня? Ты одурел. Меня Забугина накрасила. Макияж называется.
- Постановляю: ходить с макияжем вечно.
- Значит, настоящая я тебе не нужна? Значит, маскироваться?
- Н...не знаю, мне трудно разговаривать... Да... Маскируйся, чтобы я тебя не узнал...
"Ну вот опять, - подумала Ларичева в застилающем тумане, - опять ничего не успела... Надо хотя бы рецензию сочинить..."
В статотделе звякали стаканы и шумел чайник.
- Девочки, всю неделю были отчеты, вот увидите, на снег нас погонят.
- Мало ли что. У меня еще отчеты не кончились.
- У нас есть мужчины в отделе, они должны в первую очередь.
- Наивная. Не мужчины, а на-чаль-ни-ки...
Лицо шефа было бесстрастным. Ларичева подумала - а что он чувствует, когда слышит всю эту болтовню? Или он глухой?
- Забуга, тот электрик, помнишь? Он, оказывается, стихи пишет.
- Фу, Ларичева, фу. Даже и не думай. Это не вариант.
- А кто, Губернаторов?
- Не только. Получше-то подумай.
- Ну, не знаю. С моей стороны или...
- Да нет. Ты в коридор-то выходишь? Ну? Глянуть не на кого.
- Ну, - не доходило до Ларичевой.
- Так и не выходи, - одним ртом, без звука сказала Забугина.
- А...
- Бэ...
Ларичева опустила голову, боясь, что шеф слышит все это. Потом украдкой взглянула. Он сосредоточенно разглядывал какую-то ведомость. Хлопчатая темная водолазка, серый клетчатый костюмчик, все какое-то тонкое на нем, стираное. Под этой оболочкой угадывалась сила, скрытая и молчаливая. Один раз Ларичева видела, как он шел на работу в этом костюмишке, прямо по морозу. Ей стало не по себе. Руки и лицо у шефа были фиолетовые от стужи. Карбышев какой-то. Но пепельно-седые волосы и притом лицо загорелое среди зимы - в этом что-то было... Странная Забуга, сама перед ним наклоняется в декольте, а тут чуть ли не на подносе другой подает. Она не считает Ларичеву опасной соперницей, это очевидно...
После обеда всем скомандовали идти на снег. Это была такая повинность: разбивать смороженные за зиму пласты и набрасывать мелко на тротуар. Сапоги у Ларичевой промокали и она, взявшись вначале рьяно, потом встала на поребрик и с него никуда. Попозже подошли начальники отделов и техперсонал. Ларичева обрадовалась и пошла, проваливаясь, в сторону Упхолова. Образ передового электрика был алкарот: глаза заплыли, скулы и подбородок в щетине. Вокруг него плотно висело облако перегара.
- Привет, Упхолов. Как ты? А я прочитала твою тетрадку. Ты там настрочил столько чернухи, ужас, иногда до тошноты. Ты показывал кому-нибудь?
- Здравствуйте, - выдавил Упхолов. - Нет.
- А стихи-то как поразили. Слышишь? Бесподобные. Про малолетнюю проститутку. Куряшки на висках, глаза как сливы, портфель порвался с одного конца. Про горошины деревень. Ты что, деревенский? Все деревенские хотят вернуться обратно. Ты тоже?
- Нет.
Ларичева почувствовала, что навязывается. Зачем же он тогда принес эту тетрадку, алкаш поганый? И разговаривать не хочет.
- Тебе надо к нам в кружок прийти. Там, конечно, всякие люди есть, может, не все похвалят, но все же. Есть куда новье принести. Обменяться, так сказать. Это в библиотеке нашей. Раз в месяц по четвергам. Придешь?
- Я был. Тебя там не было.
Ларичева обалдела. Потом вспомнила, что сама раза три не была, с детьми сидела, пока кто-то по командировкам... Вздохнула и пошла прочь. Он даже не оглянулся. Забугина не пропустила инцидент:
- Ты решила приударить? Уже тем, что подошла к нему - просто пятно на себя посадила.
- Я про тетрадь сказать.
- Сам бы пришел, невелика птица.
- Забугина, миленькая, он не в себе.
- Алкаши всегда не в себе. И потом, посмотри, на что он похож. То ли монгол, то ли татарин. А сейчас иди от меня быстрей. К тебе кто-то идет.
И Забугина, резко отделившись, стала бросать снег в другую сторону.
6. Что отдать отчизне
К Ларичевой подошел шеф в костюмишке и шарфике.
- Ларичева, вы где живете? Где-то в центре?
- Ну да, возле "Гипропро..."
- У меня просьба к вам. Не могли бы вы зайти там к одному человеку?
- Когда, сегодня? Но как же садик? Это на другом конце города.
- Я отпущу вас пораньше, и вы успеете в сад. Завтра день его рождения...
- Это ваш друг? Почему тогда не вы сами?
- Не уверен, что обрадую... вы поймете. Я не хотел обсуждать это в отделе. В канцелярии подготовлен адрес, вы только зайдете за цветами. Согласны?
- А почему не Забугина?
- Почему она?
- Потому что всегда она. Она умеет.
Шеф протаял улыбкой сквозь вечную мерзлоту.
- Вы сумеете не хуже.
- Ладно.
- Я знал, что вы не откажете. Спасибо. - Он взял ее руку зазябшую и, положив на свою ладонь, мягко прижал другой. Руки у него были сухие и абсолютно горячие. Вот так Карбышев...
Кнопка дверного звонка была старинная и торчала зеленым столбиком, вокруг были виньетки. После звонка дверь открылась моментально, как будто там уже ждали. Встретил грузный седой человек, похожий на Эльдара Рязанова. Брови были широкие и шевелились, как змеи. Быстро и бесшумно повесив ларичевское потертое пальто, он проводил ее в кабинет. Там стоял старинный кожаный диван, огромный, как площадь, деревянный двухтумбовый стол с зеленым суконным верхом и и монументальная лампа матового стекла. Ларичева чуть сознание не потеряла. Перед ней стояла живая легенда отрасли. Она протараторила, залившись краской, приветственные слова адреса, вручила папку, цветы. Запнувшись, добавила:
- Вас все помнят и любят.
- Похоже на то. - Живая легенда Батогов усадил гостью в кресло, поставил перед ней на стол чудный серебряный подносик, серебряные стопки, алое вино в графине, яблоки. И рокочущим голосом:
- Прошу. Похоже, что забыли, как я им насолил. А Вы, значит, работаете у Нездешнего. Хороший мальчик.
Седой шеф - мальчик? Так-так. Вопреки рюмочке Ларичева сидела зажатая до потери пульса. Ей казалось, что она сидит тут благодаря роковому случаю, что все эти рюмки и конфеты не для нее, что она вместо кого-то... Хотя простота и обаяние великого человека гипнотизировали. Он двигался легко, ходил неслышно, шутил, заряжал зажигалку от газового баллончика и вкусно-вкусно закуривал. Показал даже фотографии из своего архива. Вот он студент. На лыжах с детьми. На демонстрации. На совещании во Дворце съездов. С группой директоров за рубежом. Над диссертацией. В лесу. Везде нечеловечески красивый... На кого-то он похож. В молодости. То же благородное породистое лицо, та же вьющаяся грива волос назад... Было чувство, что она видела его молодого...
"Где компания? - терялась в догадках Ларичева, - где, черт возьми, старинные друзья и прошлые любови?"
Вдруг по нервам ударил крик. В дверях стояла прозрачная старая дама в измятых желтых кружевах.
- Кто у нас? - закричала, содрогаясь, дама.
- По делу, родная, - внятно произнес Батогов. - Тебе вредно вставать, волноваться. Пойдем...
- По делу, по делу, - блеяла Ларичева, сигнализируя адресной папкой. (А рюмки? А графин?)
- Чушь! - взвизгнула дама. - От меня ничего не скроешь! Я пойму глазами и в анамнез заглядывать не надо. И я еще могу послужить отчизне. Отдать ей все...
- Ты уже отдала, родная. Ты и так себя не щадила, пойдем же. - Он мягко и настойчиво повел даму.
Тут, наконец, Ларичева опомнилась и стала просачиваться в прихожую. Она даже оделась и попыталась тихо открыть замок. На ее руки легли его руки.
- Что, испугались? Это моя бедная сестра. Она работала в таком месте, где сам Господь бы спятил. Говорят, можно в лечебнице держать, но лечить уже бессмысленно. Мне жаль ее... Простите, что не предупредил Вас. Но я не думал, что встанет, последние дни так тиха. Если хотите, то можете зайти как-нибудь, не дожидаясь следующего дня рождения...
- Правда?!
Он смотрел на нее, улыбаясь. Поток тепла через щелочки глаз:
- А вы бы хотели?
- Еще как. Но это, конечно, нельзя говорить. - Ларичева перешла на шпионский шепот.
- Почему нельзя? - Он, склонив скульптурную голову с крутой седой шевелюрой, тоже снизил голос.
- О Вас такое рассказывают. Вы в нескольких филиалах начальником были. До Вас ничего не работало, после Вас никто сломать не мог. Вы в третьем филиале линию поставили, так у них оборот услуг вырос в несколько раз. Вы противостояли партийной мафии... А за это надо было жизнью платить!
- Стоп, стоп.
- Вас любили женщины всех поколений. Их разбитые сердца до сих пор тлеют на мраморных лестницах управления...
- Стоп, говорю. Это уж ваша субъективная точка зрения.
- Пусть! Пусть субъективная... Но Вы любили только свою жену. Так? Она была хрупкая, беленькая... Вы приезжали за ней на машине. Она не любила латать носки. Но детей вырастила потрясающих. Она умерла?
- Замолчите.
- Простите меня.
- Это вы меня...
- Умираю, умираю... - долетел крик отчаяния, - ты бросил меня одну среди гадов фашистских... Мы должны выйти из окружения...
Он оглянулся.
- Так я позвоню Вам?.. - Ларичева заторопилась.
- А я буду ждать. Прощайте. И держитесь, никогда не старейте. Вы просто прекрасны. Слышите?
В садик Ларичева прибыла в лютой темени. Сынок опять восседал в круглосуточной группе с тем же сырником.
- Муж! - воззвала Ларичева, скидывая пальто где попало. - У тебя нет чувства неловкости? При двух живых родителях ребенок в круглосуточную группу угодил...
- А что? - родитель сидел и пожирал глазами толстую газету "Коммерсант ять" . - Чувство неловкости пусть возникает у бездельника. Я круглые сутки работаю. А ты?
- Ты работаешь на работе. А дома?
- Налоги сводят к нулю любую работу, - вздохнул Ларичев. - При таких налогах надо работать сорок восемь часов в сутки, а потом идти и бросать бомбу в налоговую полицию.
Сковорода у Ларичевой яростно затрещала и стала плеваться дымом. И в тот же момент в детской раздался рев и грохот. Ларичева выключила сковороду и побежала в детскую. Как оказалось, дети разодрали надвое громадный черный том Брэма с золотыми буквами на переплете.
- Его купили на последние деньги! - воскликнула Ларичева. - Для вас же! А вы!
- Оставь их в покое! - крикнул издали их отец, не расставаясь с "Коммерсантом ять" . - Дети должны расти, как сорная трава. Придет время - сами решат, нужен им Брэм или нет.
- Ну, ты с ума сошел. Теперь что, пусть все бьют, что ли?
Дети прислушались и поняли, что посеяли раздор. Они тут же помирились, а Ларичева оказалась не в своей тарелке.
- Как-то ты странно участвуешь в воспитательном процессе, - сказала она, переворачивая блин.
- Лучше так, как я, чем так, как ты.
Он наскоро съел тарелку блинов со сметаной и ушел проверять, как идет монтаж издательской системы.
Ларичева стала кормить детей и мыть посуду. Она привыкла, что муж приходит домой только затем, чтобы уйти. Что там, за пределами ее понимания, есть бурная деятельность, связанная с компьютерами. Хотелось бы, конечно, поинтересоваться зарплатой, но в принципе, когда у него что есть, он и так принесет. А начни раскачивать - только рассердишь. Соратница по борьбе? Ну и что, пусть живет соратница. Был бы дома человеком. А он и так терпим и мягок дальше некуда, грех жаловаться. Все это ерунда. Надо садиться за машинку, настучать Радиолову новый материал. Пусть не так, как он понимает. Пусть пока хотя бы так, как понимает автор. А то начнешь себя ломать, чтобы понравиться, и конец, тебя подстригли. Сама не поймешь, где ты, где Радиолов.
После засыпания детей на кухне застучала машинка. Латыпов, арабский принц, полетел с горы прямо в яму на кабана. Ларичева полетела на автобусе спасать его от жестоких физических и сердечных мук. Потому что она ничего не могла сделать - тогда. Могла - только теперь, и то в воображении. Отличник и гордость факультета, ослепленный своей девочкой с вишневым ртом - тогда, становился мудрее и тоньше теперь. Он уже понимал отчаянную Ларичеву, жалел, что не она его судьба и целовал ее прощальным и неверным поцелуем...
"Он скрипел зубами и метался, весь мокрый от пота.Не успела я подать ему лекарства - анальгины, ампициллины и прочую горечь - как он тут же стал рвать зубами упаковки. Я намочила вафельное полотенце и положила ему на лоб. Он взял и прижал к себе мои ладони вместе с полотенцем сильно-сильно. Бедный Нурали, продолбят тебе голову когда-нибудь. А на часы лучше не смотреть, и на зачет придется идти со вторым потоком...
- Ты у нас самый сильный, - дрожащим голосом говорила я, - и не стони, пройдет все. Ведь ты сильный, умный, ты Ленинский стипендиат, это много значит...
- У Киры был любовник, которого посадили. Так? Или нельзя про это? Молчишь, значит, знаешь. Ну что тут может быть? Чем антисоветсчик лучше простого студента? Тем что сидит в тюрьме. О, на женщин это действует. Не спорю, она хоть и моложе, но прожила до меня длинную жизнь. Что я такое перед ней? Технарь, собиральщик. А в ней все непостижимо, гармония бешеная, она и сама не понимает... А я ничего не понимаю.
- Да все ты знаешь, - всхлипнула я, - ты море стихов знаешь, тебя весь курс боготворит, ты вечный капитан КВНа, препы тебя ценят и автоматы ставят. Просто у тебя температура и надо врача вызвать, а ты не даешь.
- Еще чего. Врач упрячет в больницу на две недели, а я сессию завалю... Знаешь... - Он попил из чайника, хотел вернуться на койку, не промазал и сел на пол.
- Знаешь, может, я ошибся с ней капитально. Может, с тобой бы я бы как у Христа за пазухой, ты жизнь отдашь, а преданные женщины сейчас редкость. Но меня уже повело, за нутропотащило. Мы любим не тех. кого нужно, а тех, без кого сами не можем. Есть один рассказ - влюбленных привязали друг к другу в виде пытки. Чтобы они ходили друг на друга и все такое. Ну, потом отвязали, те смотреть не смогли друг ан друга. Яма все ускорила, понимаешь? Приблизила конец.
Меня била дрожь! Сам великий Нурали сидел у моих ног и не скрывал своего горя.
- Я взял ее ноги и засунул их под свитер, чтобы отогреть. Сказал, что никогда не брошу, даже если свалимся в нужник.
- А она, скажи, что она?
- Она всегда говорила, что "люблю, сохну, обожаю" - ерунда все это. Когда один другому может что-то дать - только это чего-то и стоит! Значит, этот антисоветский художник что-то ей дал. Что же? Запретные книги, картины, которые никому не известны? Многолинейное мышление? Но за этим всегда человек, какое искусство без человека? Только человек в местах не столь отдаленных. А я -вот он, хоть и калибром не тот. Обопрись на меня... Конечно, в такой дубняк, да еще в яме, не очень порассуждаешь. Я думал - не выбраться, приготовился встретить лицом к лицу, так сказать... И тут пришел хозяин капкана и нас вытащил. И мы живы остались...
Он как замороженный смотрел сквозь меня. Потом медленно снял с меня позорные мои очки в роговой оправе и поцеловал долгим неверным поцелуем. Я даже задохнулась. Но на свой счет не приняла. потому что теперь все понимала. Ему стало легче и... У них все будет хорошо. А я могу быть свободна."
Все это Ларичева передумала и утрясла внутри себя и, пока неповоротливые пальцы домучивали надоевший текст, душа упрямо высвечивала стол с зеленым суконным верхом, газовый баллончик с качающейся на нем зажигалкой. И непостижимого, великолепного человека, который в свои шестьдесят с лишним годов мог шутя покорить женское сердце. А какой же он был раньше? "С этим нельзя шутить, - усмехался он, - полячки оч-чень капризны..." Значит, его любили полячки. Не будь этого, откуда бы он знал?..
Чтобы написать рассказ, нужен любовный заворот. Но легенда отрасли вряд ли расколется на такое. А писать только про монтажи и схемы Ларичева была не в силах... А! Вот на кого похож молодой Батогов! На студента Латыпова... Постепенно он старел и становился Батоговым. Высокий лоб загибался кверху залысинами, по нему змеились морщины. А темные раскосые глаза зачем-то щурились и погружались вглубь лица, мешки подними появлялись. Женщина с вишенкой-ртом трагически умирала, а Ларичева сидела и записывала мемуары Батогова...
"Кто он такой? - изнывала бумагомарака. - Почему он прожил жизнь не для себя, а для отчизны? И может теперь с гордо поднятой головой сам себе сказать - все сделал, что мог. Это предел, больше никто бы не смог... Он для отчизны, его сестра для отчизны, а я для кого? Кому нужен мой герой, да еще такой сочиненный? А то вот живая жизнь Батогова хлещет по глазам, а я сижу как так и надо! Ведь умрет сестра, а потом и он, не дай Бог, и никто ничего не узнает, какой он бесподобный..."
Шел третий час ночи. Муж прокрался, тихо лег, но Ларичева не заметила этого, потому что мужа заслонял Латыпов, а его заслонял Батогов. Такая непристойность. Затуманенную слезами Ларичеву привела в чувство полуночная дочка.
- Мам, ты чего?
- Так себе, думаю.
- А что ревешь?
- Не знаю, как рассказ дописать.
- А это что, уроки?
- Еще хуже.
Дочка задумалась. Что может быть хуже уроков?
- А ты скажи - тетрадь забыла.
- Ладно, спать иди.
- Мам, тебе дядька писатель задал урок?
- Да, писатель.
- Не слушай его.
- Да почему?
- Вот ты напишешь, тебя в чтение вставят. А я потом учи, была охота!
- Не бойся, меня в чтение не вставят.
- А зачем тогда? Деньги заплатят?
- Ой, ну какие деньги! Деньги только на работе, а это - так, баловство...
Дочка помолчала, помялась. Она уж было побрела по своим мелким делам, потом вернулась, зябко потягиваясь и защепляя складочки на широкой ночнушке.
- Мам, мне жених нужен.
- Как? Ты спятила? Сколько тебе лет? - вспылила Ларичева, окончательно просыпаясь.
- Мне десять...
- Так рано тебе!
- При чем я-то?! Для Синди нужен жених-то!
- Зачем? Нельзя, что ли, с одной Синди играть?
- Для семьи. Как в жизни. Чтобы детки были.
- А где они бывают, женихи синдины?
- В комках. Там же и детки. И еще, мам, там есть беременные Синди, у них ручки гнутся и животик выдвигается, а там малышик... Но дорогие они.
- Я подумаю, ладно, спи.
- Не купишь женишка, в школу не пойду, - предупредила дочка.
- Да ладно...
Ларичева уронила голову на машинку, и брови у нее застыли страдальческой крышей.
7. Благодаря чему Упхолов живой.
Открыв дверь в статотдел, Ларичева узрела, что Нездешний уже здесь. Народу еще пока никого не было, а ее объединяло с шефом секретное задание. Ларичева сразу выпрямилась в собственных глазах. Говорить ей было трудно, а шеф был не из тех, кто забегает вперед и стоит на полусогнутых.
- Я не знаю, что сказать, - сказала Ларичева. - Он бесподобный. Это невыносимо.
Нездешний просветлел и откинулся на спинку стула.
- Слава богу, - произнес он очень тихо.
- Почему? - тоже тихо откликнулась Ларичева.
- Потому что вы молодец.
- Такой титан сидит и нянчит помешанную. Вы знали?
- Да. Ему вечно было не до этого. Вероятно, отдает долги.
- Он сказал, что кто-то хочет прервать его заслуженный отдых.
- Для него отдых - это погибель. Он огнеупорный. И он нужен не только своей сестре.
- Зачем вы меня втягиваете? Я боюсь политики.
Нездешний молчал. Она тоже. Но по коридору уже затопали люди.
- Потому что вы доверчивы... Наш человек. Вы пошли, как ледокол, а за вами пойдут другие суда...
- Бросьте!
- Вы сами можете в любой момент бросить. Он вам никто.
- А это какие игры - политические или сердечные?
- И совсем не игры.
- А некоторые думают, что вы готовите переворот, раз вы из его команды.
Опустил голову на руки. Потом взглянул на Ларичеву так, что у той слезы выступили.
- Меня в моем филиале всегда возьмут - инженером или электриком. Хоть с сегодняшнего дня.
- Тогда в чем причина?
- В нем.
- Вы меня доведете, что опять туда побегу. Только бы прикрытие придумать, - частила Ларичева.
- У вас уже есть прикрытие. Признайтесь. У вас на лбу все написано...
- Ну, я могла бы записать все то, что он расскажет. Блистательная, загадочная жизнь, это меня завораживает...
- Вы отдадите мне? Когда запишете?
- Еще ничего нет... Одни жалкие мечты...
- Мечты никогда не жалкие... - Он заторопился. - У меня есть папка с инвентарным номером. Там ваши рассказы из городской газеты.
- Как? Вы знаете, что я?..
- Знаю. У меня своя маленькая картотека по местной литературе.
- Так вы, может быть, нарочно?.. - Ларичева потеряла дар речи и задохнулась. - Чтобы я загорелась писать?.. Провокация?
Хлопнула тяжелая дверь статотдела. В нее пошел конторский люд.
- Вы только посмотрите, как нескладно врет этот пятый филиал, - бодро формулировал Нездешний. - То по три тысячи, то вдруг десять.
- Что же делать? - перепугалась Ларичева. - Отчет-то отправили.
- Ничего, на контроль возьмите. При случае можете и ревизию потребовать.
- Я?! - Ларичева вырубилась окончательно.
- Так ее, так, - подзадорила вошедшая Забугина. - А то у нее нет чувства собственного достоинства. Сейчас же надень на себя лицо и выйди. Там околачиваются какие-то небритые народные массы из щитовой. И когда придешь, чтоб надела костюм, вот, я принесла из АСУПа.
В коридоре стоял дремучий заболоченный Упхолов.
- Извиняюсь, - пробормотал он.
- А что ты извиняешься? Тебе тетрадку? На.
- Да это... На снегу-то. Зря я.
- Так если тебе неинтересно... Я обычно мнение на бумаге пишу. А тут под впечатлением выпалила.
- Поди, совсем паршиво...
- Какое там! Наоборот, здорово. Страшно! Поэма разрыва - из нее логически вытекает поэма блуда. Оторванная от ветки душа понеслась по кочкам, не остановить. Есть, конечно, жлобство. Но это мелочи. Не знаю, кто и когда это издаст, а я бы вот так, как есть, перепечатала, переплела, и пускай читают... Ты своим алкашам читал?
- Было дело.
- Ну и что они?
- Да все про шлюх требуют. А это мне уже надоело.
- Что, в смысле шлюх много было?
- Да, их было много в стихах. Потому что в жизни-то ничего не было.
- Как так?
- Да так. С обиды все.
Ларичева молчала. Перед ней стоял простой забулдыга, худший из худших, лучший из лучших.
- Ты ее так любишь до сих пор... Ты однолюб, слушай...
- Кто ее любит, шалаву. Все давно выгорело. Знай мотается к хахалю в район. Что ни выходной - поехала...
- А ребенок?
- Со мной ребенок.
- И чем ты его кормишь?
- Рожками.
Ларичева представила, как небритый Упхолов варит своему узкоглазому ребятенку серые рожки, и у нее вся душа заныла.
- Ты, Упхолов, очень сильный поэт. И будешь еще сильней, если не сопьешься... Давно вы развелись?
- С год уже. Мы когда в суд пошли, у нас по квартире все цветы завяли, даже столетник. Скрючило как морозом.
- Может, без воды.
- Вода ни при чем. Злоба это. Такая, что водой не отольешь. И ни дышать, ни жить - ничего нельзя. Все живое дохнет.
- Ой, Упхолов, ой терпи, не сдыхай. Слышишь?
- Чего там, не один такой.
- Ты особенный, ты поэт.
- Были и покруче меня поэты. Да только где они теперь...
- Ты кого имеешь в виду?
- Хотя бы Рубцова. Которого убили. А ей ничего, живет.
- Брось. Она свое вытерпела. Думаешь, мало? Но откуда мы с тобой знаем, что там было? Мне жалко ее.
- А его?
- Без слов! Но не нам с тобой рот открывать... Если бы не пил... Упхолов! Стой.
- Стою.
- Тебе что легче - пить или вот с этой тетрадкой?
- С тетрадкой я пью или нет - но живой. А так бы уж хана. Я тебе ошшо тетрадь принесу, можно?
- Неси. Что ни больше, то лучше. А я тебе свое дам, ага? Все не зря хоть бумагу портить. Живому дашь, живое слово скажет.
Он кивнул. И пошел, и оглядывался. А Ларичева думала - что, что такое? Не насовсем же уходит, не в вечность, в подвал, где все сплошной кабель, РП и трансформаторы ломаные... Работать человек пошел, не в гроб ложиться...
Но ей казалось, что она должна бы за ним присмотреть, чтоб не врал. И убедиться, что он взял в руки пассатижи или тестер, а не смятые деньги, чтоб бежать за бутылкой. Не понимала, что нет у нее такого права - спасать. Не ее это собачье дело... А это самое обидное.
8. Роль постельной сцены и другие советы Губернаторова
Когда из бухгалтерии приходили и просили в такой-то папке, за такой-то период посмотреть, то им всегда смотрели. Догоняли и еще раз смотрели. А когда к ним в бухгалтерию ходили, то все получалось, что они заняты. Акты ревизии пишут! Зарплату начисляют! Инвентаризацию на складе оборудования сводят! Оборудование Ларичева, конечно, сосчитала на больничном, и по столбцам сбила, но динамику по годам не сделала. А им надо износ и остаточную стоимость. Ларичева заметалась, как пожар голубой, ища по коридорам Нездешнего, только он мог подтвердить, что о динамике речи не шло. Но не нашла.
- Нездешнего здесь нет, - терпеливо пояснил Губернаторов, когда Ларичева в третий раз заглянула в АСУП. - Да вы зайдите. Или опять в режиме SOS работаете?
- А у вас такого не бывает?
- Ни боже мой. Если уж я изредка и напрягусь, то это обосновано с финансовой точки зрения. Могу научить и вас.
- Я тупая.
- Заниженная самооценка. Комплексы... Но все это поправимо, милая Ларичева. Что-нибудь читали восточных философов? Нет, конечно... Ну вот, скажем, такая коротенькая притча...
Однажды король вышел в сад и с удивлением обнаружил его увядание. Дуб сказал, что умирает, потому что не так высок, как сосна. Сосна сказала, что умирает, потому что у ней нет таких изумрудных гроздьев, как у винограда. Виноград засыхал, потому что не умел цвести, как роза. И только анютины глазки глядели на короля веселыми и свежими лепестками. И после вопроса короля дали они такой ответ. Уж если король захотел бы иметь на этом месте дуб, то посадил бы его. А уж если посадил цветы, значит, хотел только их. Поэтому цветы, как бы малы они ни были, радуют его глаз изо всех сил... Разве вы хотите, милая Ларичева, быть Буддой? Вижу, что не хотите. Да и зачем? Если бы Бог захотел Будду, то создал бы его, одного или нескольких. Но он создал Вас. И перед Вами такая роскошь - наслаждаться, будучи собой, либо умереть, вынося себе нелепый приговор.
Ларичева чувствовала смутную радость и отчетливую тревогу. Радость оттого, что ее посчитали за человека, и тревогу от необходимости бежать, не узнав продолжения.
- Это вы сами придумали? Это разгадка того, почему вы такой хозяин жизни?
Губернаторов улыбнулся.
- Как вы торопитесь. То, что я вам рассказал - одна из прелестных сказок Ошо Раджниша. Они основаны на чувствах экцептенс и сэлф-экцептенс - принятии мира и себя как есть. Татхата - иначе согласие. Я увлекаюсь чтением Шри Ауробиндо. Он беседует со своим учеником Павитрой целых сорок четыре года и таким образом дает представление о технике медитации в системе интегральной йоги, также о йогической садхане. Хотя начал я с Шукасаптати, это вид индийских сказок. Многие переведены с пракрита, а эти - с санскрита. Что-то вроде "Тысячи и одной ночи" , но рассказчик - попугай...
Ларичева заметно побледнела.
- Но я рассказал вам это не для того, чтобы у вас возник новый комплекс. Стоит вам захотеть - вы все поймете. Здесь - пятьдесят на пятьдесят, что вам это не нужно. Как я понимаю, вы что-то пишете. А творческие люди все воспринимают на уровне образов. Сказать вам, какой образ возник во мне от прочтения ваших рассказов? Молчите? Ваша подруга Забугина давала мне прочесть кое-что. Наверно, вы не лишены определенных способностей. Не мне судить об этом. А в рассказах все не о вас. Какие-то простые женщины, которых переехала судьба. Помилуйте, да они сами этого хотели, жалкие самки. Кто же им не давал выйти на иной уровень существования? Сами не стали. И зачем вы пишете о чужих жизнях, а своей не замечаете?
- Чем я могу быть интересна?! - Ларичева искренне возмутилась.