Роман
Сон под старою вишней. «Приазовская
Бавария».
«Дум спиро спэро!»
В оно время, посреди буйства красок и голосов ушедшей от нас не так
давно страны, в защищенной от ветра стеной старой времянки и пропитанной
гниловатыми фруктовыми запахами тени сада возлежал в гамаке небритый человек по
имени Сильвестр. Играла легкая и оттого чем-то колдовская музыка.
Бельканто било под нежный дых. Бесноватые фуги вызывали банальную изжогу
и приступы амикошонского вольнодумства. Клавиши «Стейнвэя» подламывались под
икрами потных как загнанные сайгаки «маленьких лебедей».
Отелло умирал под оратории, выводимые свободным профсоюзом зареченских
куртизанок, а Дездемона натренированные шейпингом и фитнесом стройные ноги
лениво ставила на побитый настырной молью парик партнера и томно вздыхала о
скромной зарплате вахтерши литерного института.
Трезвые скрипачи сатанели от заученных насмерть еще в консерватории
диезов и бемолей. Скрипки приятно, по – домашнему попахивали канифолью и
жалобно косились лиловыми от постоянного недопития глазами скрипачей в пустоту
чопорных залов.
Виолончели, окруженные со всех сторон дымящимися узбекскими мангалами с
шашлыком, неухоженными вдовами стонали на летних площадках парка культуры и
отдыха имени Ивана Поддубного.
Потные контрабасы пыхтели непривитыми бегемотами в судорожных эллипсах
олимпийских стадионов.
А все вместе они, музыканты и инструменты, поднимали дыбом шерсть у нас,
млекопитающих, в том числе и у Сильвестра[1]…
Небритый мыслитель сидел и думал, подперев прозрачными пальчиками
голубовато – пегий от легкой щетины подбородок.
- Козлище ты наш, опять мечтаешь? – аппетитными окорочками с
рекламы крупная женщина одним рывком швырнула Сильвестра на прохладный пол.
- Отвали!
- Отвали? Ты это кому, голубь сизокрылый? Губы раскатал. Все
блажишь, а в доме по углам одни беременные тараканы маются, прости меня,
Господи!
Благоверная ловко захватила звонкие и трепетные шары ленивца и потянула
на себя.
- Скаженная! - в глазах Сильвестра сквозанула радужная ширь.
- Малохольный! Кто щас Алика в садик потащит, а? – окорочка
наполнились тугой бронзой. От этого не стоило ждать добра и Сильвестр отложил
заветную магическую книгу из бабушкиного комода, окованного еще старыми
тульскими мастерами.
Встал. Поправил дужки очков с крупными линзами. Поставил чайник на газ.
Взболтал мыльную пену. Соскреб вчерашнюю щетину. Порезался. Плюнул.
А чайник маленьким носастым
карликом уже кипел и подпрыгивал на быстром огне.
Чай он заварил круто. Неторопливо
выпил. И тоько тогда с наслаждением закурил.
Гамак в саду под вишней плавно качался от ласкового ветерка с залива.
Гораздо выше верхушек самых высоких деревьев сиротливо проплывали вытянутые с
запада на восток перистые облака.
Кот с именем римского императора Диоклетиана растянулся под одеялом,
положив давно нечесанную голову на пуховую подушку, пока его хозяин отлучился
по легкой нужде.
Округа еще не оправилась от душног ночного сна. Но день уже наступил.
Алик в автобусе капризно швырнул в
пассажиров бутылочкой с молоком. На перекрестке резко тормознули. Бабку с
корзинами яиц завалило на хромого водителя - ярого почитателя Ильи Глазунова.
Стоя в неудобной позе, старуха сердито причитала, недобро поглядывая по
сторонам. Автобус глухо молчал. Ветка алычи, полная фруктов, обреченно билась в
боковые стекла раздолбанного пазика. Сильвестру казалось, что она метит прямо в
него.
На наше совковое население постепенно наступал рынок, который редьки не
слаще. На чужие улыбки и слезы никто не смотрел: своих хватало. Сильвестру это
состояние хорошо было знакомо.
По возвращеии домой опять побеспокоили, но перед этим Сильвестр немного
соснул. Во сне красные гиплецелиусы гоняли белых крокусов с пригородной
конефермы. Блеск прицела дедовской «берданки» отягощал ленивое сознание. Ленью
жало на мозжечок. Било авоськами с молодой кукурузой по селезенке. Сильвестр
пытался было прибегнуть к самозащите. Но во сне воля покидала его тело. Волны
из залива несли спящего мимо узкой полосы песчаной косы прямо в открытое море.
Трубы котельных и опоры электропередач - ориентиры, по которым выставлялись
рыбацкие сети - оставались далеко позади на курортном побережье.
Хотелось вернуться, но бледная барашковая даль не отпускала. Обшарпанным
днищем маленькая лодчонка терлась о медузовую поверхность серой волны.
Электростатические разряды шипели в соленом изумруде южного моря.
Голова набухала парами горилки вперемешку с «Приазовской Баварией» и
медленно соображала.
«Бавария на Азове? Вот это номерок! - отметил Сильвестр. - Но пивко-то
не хуже «Балтики». Под соленые сухарики да еще с рыбцом - за уши не оторвать!»
Кот Диоклетиан в мундире лейб-гвардии Финляндского полка сидел почему-то
на веслах и весело греб под напевы нанайцев: «Небрежной походкой ты вышла из
бара...»
- Брысь! - Сильвестр сделал робкую попытку прогнать гвардейца. Но
кот и усами не повел. С нанайцев он перешел на рэб или рэп - Сильвестр не очень
разбирался в тусовочных музыкальных стилях.
Лай кобеля Катуя мигом разбудил и сорвал Сильвестра с койки. Лохматая
голова больно ударилась о сук старой вишни, покрытой желтыми слоями
живорожденного янтаря.
- Кого это там нелегкая принесла? - злился Сильвестр. Никогда не
дадут поспать человеку. - Через забор красовалась белесорыжая голова деда
Панкрата.
- Голубушко, Сильвеструшка, выручай! - захлюпал носом дед.
- Постой, сигареты возьму, - Сильвестр зашаркал к домику. За калиткой
кто-то скулил и скребся. В голове стоял туман и шуршала крылышками саранча.
«Опять будет на опохмелку канючить - пьянчужка старый,» - злился Сильвестр.
Но он ошибся. Дед Панкрат просил не за себя. У него на руках поскуливал
пес Кузя с овощной базы, на которой Сильвестр и дед Панкрат работали вместе
сторожами. Платили им там не очень, но и то - хлеб, а где сейчас, в это
рыночное время, найдешь работу по душе?
В застойную пору Сильвестр тоже не мог по душе устроиться. Но по
зарплате и оплачиваемым больничным оказывалось совсем неплохо. Шлифуй себе
утюги и шлифуй. Опять же – пpемии и прогрессивки были. Путевки в Саки давали.
Магазинчик на территории рембазы имелся. Демагогию можно было при случае
развести. С бригадиром полаяться, а потом на него же в профсоюз и наклепать
жалобу.
Праздники все отмечали. Да. Юбилеи. Да. Без бутылки на дни рождения не
приходили. Весь цех братков смеялся бы. Да. На квартиру стояли. Две дачи было.
На книжке - три тысячи на «Запорожец» держали. Да.
- Братан, горе-то какое с нами приключилось - дед pазвернул синий
халат грузчика с родного производства. - Гляди-ка.
Сильвестр был не из слабачков, но тут и он вздрогнул: у дpожащего Кузи
на длину одноразовой фээргэвской шариковой ручки цветом раскаленного металла
вышло на волю все его кобелиное достоинство.
- К фершалу надо, а?
- К какому фершалу? - Силвестр близоруко наклонился над Кузей. -
Не к фершалу, а к ветеринару.
- Да, да, паря, давай туда, - дед трясущимися руками завернул пса.
Почему-то Сильвестра больше всего разжалобили крошки табака в сивой
дедовой бороде.
Через полчаса вся троица, обдуваемая жарким ветром, на мотоцикле
Сильвестра по узким улочкам городка неслась к доктору.
В ветлечебнице пахло лекарствами и
скотским навозом. Ветеринар Зосима Тельманович принял их без промедления по
причине старинного знакомства на почве рыболовных и прочих старинных и
незатейливых утех.
Операцию по возврату на свое законное место кобелиной гордости друзья
обмыли чистым медицинским спиртом. Закусывали мочеными яблоками и глюкозой из
крупных ампул с синей надписью на круглых боках.
- Дум спиро спэро! - поучал Зосима Тельманович деда Панкрата и его
молодого дружка Сильвестра. Они согласно кивали головами и тянулись к ампулам.
Хорошо было вспомнить про Трускавец и ламбаду, да глупых парторгов с
курортниками пообсуждать.
Наконец Сильвестр повез Панкрата с Кузьмой по домам. На спуске к морю на
них налетел «Рэнж ровер». Даже не налетел, а отшвырнул сияющей решеткой бампера
на рекламный щит фирмы Хитачи.
Пришелец. Грифоны в боевой
готовности. Дыхание пустыни
Сиделка Света готовилась поступать в медицинское училище. По ночам на
дежурстве зубрила химию и прочие премудрости. Вот и сегодня, точнее ночью,
уронив учебник на колени, она сладко посапывала возле тяжелобольного.
Кто-то тронул сиделку за теплое колено. «Приснилось, - подумала она, -
посплю еще. «Но до нее снова дотронулись. Незнакомый запах и странное
подвывание заставили ее проснуться.
На месте забинтованного больного лежал синий гуманоид. Внешне они были
чем - то даже похожи. Только на этом не было никаких бинтов. Голова его была
совсем без волос. Лицо было плоское. Лиловые полоски на месте рта. Кожа то ли с
синим, то ли с зеленым отливом: сразу и не разобрать. Конечности потолще и покороче.
Уши-локаторы с воронками в глубину просторной черепной коробки. Но самое
странное – его глаза. Не глаза, а щелочки, приоткрытые на пять или шесть
миллиметров. Пальчики на руках тонкие - детские, но холодные: Светлана до них
нечаянно дотронулась. Что-то он произносит, но не понять. Писк один, а не
голос.
Светлана напряглась. Тогда-то глаза гуманоида раскрылись пошире и в них
побежали строчки как на информационном табло в кабинете у главного врача. Знаки
всякие.
Девушка замотала головой - пошла латынь. Но Светлана и ее плохо знала.
Строчки вдруг изменили направление и потянулись снизу вверх.
«Вот балда, - подумала Светлана. - Да это же китайский или японский.» За
иероглифами шло много всяких знаков. На глазах у Светланы выступили слезы,
когда появилась знакомая кириллица. Вроде и знакомо, но не то. «Так и есть -
болгарский! - она топнула ножкой.- А еще пpишелец!»
Внутри гуманоида раздался треск. Светлане захотелось снова спать. Она и
восприняла все наполнившее комнату изображение как сон. Картина жила -
двигалась и говорила. На картине полуголые бородачи в блестящих шлемах толкали
по дороге, очень похожей на шляхи восточного Крыма, двух обнаженных мужчин со
свежими кипарисовыми брусами на мокрых от пота, изъязвленных плечах. Их речь
напоминала латынь. Долетали обрывки часто произносимого слова: «Ноц - ри...»
Колготки Светланы плавились на чужеземной жаре. Белый халат не спасал от
яростног солнца. Светлана спряталась за ствол скрюченного растения, но на нее
никто не обращал внимания.
«Да они меня не видят!» - догадалась Светлана, когда один из отставших
бородачей скользнул по ней невидящим взглядом и остановился рядом справить
малую потребность в обмене жидких веществ.
Шагавший вторым, пленник был похож на ее больного. Только волосы подлиннее
и очков нет. Он спотыкался и просил пить. Кадык на волосатой шее совершал
возвратно-поступательные движения и словно жил отдельной жизнью от всего тела.
Светлана не могла оторвать от него глаз.
«Наваждение какое-то, - ругалась она. - Как похожи-то!»
Пыль на дороге постепенно улеглась. Солнце, не остывая, уходило за
невысокие коричневые скалы. Хищные грифоны летали уже выше солнца. Выпустив
черные когти и вытянув мощные клювы, они пребывали в боевой позе: приближался
час ужина. Запах гибели и вины носился на крыльях средиземноморского ветра.
Дыхание близкой пустыни давило на беззащитные мембраны легких. В перламутровом
мареве над горизонтом парили все отражения земли с ее обитателями, делом их рук
и промысла Господа Бога.
Свелана и в школе не могла отличить дорических колонн от ионических,
акведука от акваланга. Но и ее не могли оставить равнодушной далекие силуэты
всех этих акрополей, амфитеатров и базалик вкупе с капищами предков и недавними
следами восточного жречества.
Весь мир плыл и качался в расплавленном мареве. Даже строгий конвой с
узниками и ее белый халат с колготками, прикрытыми колючками барбариса, плыли с
запада на восток.
«В такой жарище и коньки отбросить недолго, - Светлана облизнула
шершавые ниточки губ. - Как они живут здесь?»
Сзади послышался грохот падающих камней. Светлана ощутила легкое
дуновение и обернулась: на нее мчался архар - горный баран-дикарь с красиво
изогнутыми рогами аспидного цвета.
Причал. Баркас под советским
барокко. Жиганы над волнами
Оставив Светлану на земле обетованной по прихоти пришельца, перенесемся
в послевоенное детство Сильвестра, чтобы ощутить на вкус родники жизни,
питавшие своими разносолеными струями героев нашей повести…
СССР. Кубань. 50 годы. Маленький приморский городок с запахами рыбьей
чешуи и моря.
Сильвестр в неизменной тюбетейке
бродил по заплеванному причалу. На том берегу моря муэдзин неистово славил
пророка. На этом столь же рьяно славили труд, равенство и братство, насилуя
простого поселянина первым, причесывая под второе и кичась несуществующим
третьим.
Две белобрысые девчонки облизывали сливочное эскимо, показывая в смехе
ровненькие жемчуженки нецелованных и кое-где гниловатых от частого употребления
сладкого зубов.
Пьяная компания матросиков, пестря зебрами-тельняшками, отправилась в
единственный на весь городок ресторан «Приморский». Несколько девиц и теток
отдаленным конвоем уныло, с пустыми лицами тащились следом.
- Выпьють, выпьють все море, проклятые и глаза не повылазять -
гундосила высокая баба в фартуке поверх халата в горошек. - Иуды иордансие.
- Свистать всех наверх! - перекрывая портовые краны, орал самый
шустрый матросик в бушлатике на голое тело и падал на неухоженную клумбу с
цикламенами, представляя ее палубой реликтового броненосца.
Ветер в ожесточении гнал мусор вдоль художественно изогнутого чугуна
набережной. Концы, связывавшие морские суда с городком и всем остальным миром,
то напрягались, то слабли, спуская капли прибоя со своих нитей на прибрежную
пену.
Остро пахло йодом и креветками.
Сильвестр не любил йод за то, что
он жегся, а креветок сроду не любил. Это только в кино их нахваливали разные
толстосумы и бароны всякие.
У облезлой стены морского вокзала замордованный нищий пасмурно что-то
гуготел себе под крючковатый нос и волкодавом бросался на каждого встречного.
То ли хотел укусить, то ли поцеловать: в его водянистых глазах застыл то ли
смех, то ли ужас. От него пахло библейской безнадегой и привокзальным сортиром.
Сильвестр гулял сам по себе. Но где-то среди заморенных пассажиров с
глазами загнанной лани сидела его мамка. Она не дала ему на мороженое, но
обещала дать по шее, если он опять будет просить.
Поселяне громко балакали и ели сладкое сало с мелко нарезанными дольками
крупного кубанского чеснока. Мужская половина степенно курила «Беломорканал»,
пуская дым замысловатыми кольцами в советское барокко на лепном потолке.
Над центральным входом тяжелой глыбой висела написанная маслом огромная
картина. На ней морская пехота, прыгая с боевого баркаса, храбро штурмовала еще
не захарканную Малую землю. Ленточки морских бескозырок были зажаты сухими и
грубыми губами, со стволов автоматов пэпэша шел сиреневый дымок, а сквозь
мокрую кирзу сапог просвечивали зеленые султанчики взрывов. Крайний справа
дядька в черном бушлате, споткнувшись о фрицевский свинец, уже летел в свое
бессмертие - его глаза отражали и море, и небо, и батареи немцев, и хутор на
Кубани с любовно мазанными хатками, беловолосыми хлопчиками и поникшими
головками перезревшего подсолнуха.
Про войну Сильвестр все любил. Про войну он внимательно слушал взрослых
, а ночью плакал в бабушкину подушку и жалел, что не попал на фронт воевать.
Напротив картины с черноморским десантом висел во всю стену портрет
усатого дедка в ярко ядовитом зеленом военном френче. Сильвестр знал, что
старика звали Сталин, а больше он ничего не знал, но боялся. Сидел очень тихо
напротив и прятал глаза от того страшного портрета.
Вокзал гудел недобро и вонял сотнями немытых, горячих и возбужденных
человеческих тел. Людская масса, как сплошное чудовище, двигалась к кассам и
обратно, билась натруженными щупальцами рук о буфетную стойку, тащила узлы и
корзины, материлась и звала отставших, сливаясь голосами с пароходными гудками,
иногда лягала нерасторопного хуторянина и гоготала над раззявою.
Сурового вида бабка с тяжелою бородавкою на переносице рассказывала
бытовавшие тогда истории про похищения детей. У ее золовки украли пятилетнего
ребятенка. Долго искали и не нашли. Говорят, что кто-то на свалке наткнулся на
иссохший детский трупик с головкой без обоих глаз.
«А вон був случай, - продолжает старуха. - Найшлы цилу шайку врачив, так
воны чи туркам, чи мэриканцям витправлялы дитячи органи...»
Сильвестр испуганно жался к мамке и сопел от страха. А жуть-то слушал. Таких
историй в те времена гуляло много. То где-то в карты первого прохожего
проиграют, то дамы полусвета за отдельную плату в трамвае «чебурашку» покажут,
а то славные чекисты каких-то фармазонов на обувной фабрике имени Анастаса
Микояна накроют…
Сильвестр не любил вокзалов и томился. Мамка засыпала, а он бегал
кругом. Но от зала ожидания далеко не отходил.
За каждым углом Сильвестру чудились врачи в белых, накрахмаленных
халатах и с топорами в интеллегентных, изнеженных руках. Под люками канализаций
визжали полчища серых крыс размером с новорожденного теленка и доедали останки
неловких прохожих, проигранных бандитами в карты. Милиционеры казались
переодетыми шпионами, а грузчики и носильщики - ворами из наводившей страх на
всю округу шайки Абдулки Бешмета.
Когда Сильвестр вернулся к мамке, то он увидел, как в соседнем ряду
кресел двое молодых жиганов пробираются мимо сумок и мешков, замерая на
секунду-две возле соблазнительной клади.
Жиганов Сильвестр раньше уже встречал в привокзальном буфете. Не обращая
внимания на мальчика под стойкой, они обсуждали план очередной кражи. Малый,
который повыше, был одет в клетчатый жакет модного покроя и длинные морские
клеши. С груди выглядывала деревенская косоворотка с белыми голубками по
отложному воротничку. Он заикался и постоянно сплевывал на парусиновые
штиблеты, начищенные зубным порошком.
- Ты пар-ря ил-ли меня сл-лушай или вал-ли куда! - плюнув в очередной
раз, высокий кивнул блондину. - Как я только д-дам з-знак, хватай ш-шмотки и
ч-через ту вон-дверь м-мо-тай в пр-роулок.
Блондин, одетый очень прилично в щеголеватую темную тройку и кожаные
туфли на высоких каблуках, приподнимал в знак согласия шляпу и давился
сельтерской.
- Ты че, пацан? - обнаружив Сильвестра, выругался беззлобно высокий. -
Ах ты, сучье отродье, м-мотай – дуй к ма-а мке! – И они пошли на дело.
Кто-то из жиганов допустил одну единственную досадную ошибку. Дядьки в
брезентовых плащах, побросав сало и папиросы, кинулись наперерез воришкам,
уносящим чужие чемоданы. Через минуту вокруг жиганов и дядек выросла
толстозадая толпа. Милиционер с внешностью школьного учителя не торопился
вмешиваться. Жиганов били батогами из бычьей кожи, вкусно покряхтывая, с
артистическою оттяжкой. Свистели плети. Хрустели кости - кто-то прикладывался к
жигановским головам гирькою, зажатой в рукаве. Усатый старикан одобрительно
пpищурился со стенки.
Высокий еще пытался держаться на ногах, но оторванное левое ухо и
вытекший правый глаз выбили из сил. Он стал на колени, уперев голову в
украденный чемодан. По черноморским клешам стекала густая жигановская кровь.
Блондин, уже без шляпы, свернувшись калачиком, больше не подавал
признаков жизни. Только тогда в толпу пробрался важный милиционер.
- Прошу свидетелей, прошу свидетелей! - он развел руками в белых
перчатках. - Кто видел?
Толпа, выдохнув, разомкнулась на все четыре стороны света. Вдруг под
сводами вокзала раздался одинокий вопль: - У б и л и!
Кому он принадлежал, Сильвестр не понял. Но горло, словно клещами, сжало
тоской. Мальчик повалился на станционный диван, потом встал и деревянной
походкой пошел к выходу.
Вечернее море билось о портовой причал. Обреченно кричали бакланы. Яркий
до непреличия закат, сливаясь с поникшим изумрудом волн, пылал как в
преисподней. Пахло прозрачными медузами и свежей кровью.
Сильвестр подошел к краю пирса и
шагнул вниз. Но не пошел на дно к нелюбимым креветкам. Ничуть не удивляясь,
оглянувшись, он увидел шагавших за ним жиганов – блондина в шляпе и высокого в
разодранной косоворотке и широченных клешах.
Дела гландовые. Запредельность.
Полеты без приземления
Дважды в год по причине жестокой гландовой простуды Сильвестр валялся на
пухлых перинах в сильном жару и громко бредил. Лечили бедного пацана квасцами,
молоком с медом, компрессы на горло ставили. Но боль отпускала его не раньше,
чем через десять - четырнадцать бесконечных дней.
Наступал кризис. Душа расставалась с телом. Сильвестр проваливался в
крутящуюся и сияющую бездну. Сознание отрывалось от плоти - как огонь бежит от
воды или живое рвется от обреченного…
Сильвестров двойник вырывался в форточку и отчаянно парил над их
маленьким городом.
Став летучей мышью или бабочкой, Сильвестр, устремляясь за двойником,
летал над макушками высоченных акаций, над электрическими проводами, снижаясь
до крыш и заглядывая в чьи-то светящиеся окна.
Из-за непонимания чужого счастья он не запоминал увиденного. Помнил
только смешение красок, глухо звучавшие голоса, странные запахи чужого жилья и
одинаково пахнущий печной дым.
Полет обрывался резким падением без приземления. Тело теряло вес и
лишалось своей земной сущности, изо всей силы ударяясь о плоскую землю. Душе
нечем было управлять, кроме себя самой. Ужас наполнял все клетки больного
организма. Плоть пузырилась страхом, как стакан теплого лимонада. Жизнь
выходила вон вместе с пузырьками газа. Так просто сущностное «я» превращалось в
пустоту, в абсолютный ноль.
До каких рассуждений тогда было мальчику? Выползти бы из петли болезни,
выбраться бы на свет из мрака. Воздуха бы глотнуть! Какое тут просветление,
когда материя испаряется вместе с потом и превращается в эфир?
Память о болезненной раздвоенности всю жизнь потом будет преследовать
Сильвестра, переходя в насмешливое Потусторонище, зырящее со стороны на муки и
радости гомосапиенса с замашками его диких пращуров.
Сильвестр будет помнить момент своего зачатия. Будет расти в
протоплазме, перенимая хромосомы многочисленных дедов и бабок, строго соблюдая
извечный ритуал медленного созревания эмбриона, и путешествуя в запутанных
лабиринтах кровеносных сосудов матери. Уступая натуpе, будет непрестанно
бороться с духовной ипостасью, сталкивая генетическое «эго» с
персонифициpованным «я» - продуктом культуры, воспитания и грубого случая.
Выжив, Сильвестр перестал искать в книгах Главную премудрость: он понял,
что ее просто не было. Об этом он стал догадываться, вы будете смеяться, еще с
тех пор, как только научился читать.
Позже Сильвестр много рассуждал. Человечество, пытаясь обмануть самое
себя, изобрело письменность, но с этим ни на гран[2]
не стало мудрее и счастливее. Стало легче передавать опыт, копившийся веками.
Да. Но закрученный и наслоенный опыт не всегда прозорливых предков сбивал
доверчивых потомков с толку. Лжепророки и прорицатели плодились, как грибы
после теплого ливня. И что же они пророчили? - Не более того, что уже было
известно, думал Сильвестp. Все зависело от игры воображения пророка.
Ему казалось, что он помнил себя и в протожизни. Или то было лишь
следствием его болезни? В возбужденном болезнью мозгу происходили то ли
накладки, то ли мозг выходил на высший уровень возможностей. Кто знает?
- Сынок, сынок, - мама тормошила метавшегося в бреду сына. - Да
когда же ты встанешь на ноги?
- Ма-а...- Сильвестр неузнавающе глядел на мать и отворачивался к
покрытой дешевым ковриком стенке. Крылья бордовой птицы уносили его ввысь. Он
улетал в предыдущие жизни. Становился
дождевым червем, пропускающим через свое тело тонны земли; рыбой,
выброшенной на берег; замурованным каменотесом цаpя Хаммуpапи с картинки в
Детской энциклопедии.
Пахло известкой и горем. Жрецы у мрачных дольменов приносили жертвы богу
Амону. Связанных рабов и слонов укладывали вокруг почившего в бозе господина.
Желтая лихорадка трясла фараоновых жен, а день был долог и нескончаемы камлания
храмовых мудрецов.
От пирамид еще не отказались, но книгу уже почитали за лучшую пирамиду.
Знатным грамотеям поклонялись. Писцы становились знатью, ибо они ткали материю
мирового разума.
Всего этого Сильвестр не мог или не хотел понять. Это было как
откровение о памяти с обратным знаком. Как воспоминание о будущем под удары
вишневых веток об оконное стекло, под мотоциклетный треск на улице, крики галок
на огороде и перезвон собачьей цепи.
Будущее стучало колесами паровозных тележек, скворчонком проклевывалось
сквозь хрупкую скорлупу домашних куриных яиц.
Выздоровев, Сильвестр ничего не мог вспомнить. Но во сне снова и снова
испытывал ни на что не похожее чувство вневременности...
Явление Калигулы Анклавовича.
Загадка природы. Эпиталама
Дядя Сильвестра был из отставных советских начальников. Незатейливое
сознание родителей хуторян сыграло с ним одновременно злую и добрую, как
оказалось потом, шутку.
Калигула родился восьмым по счету в бедной батрацкой семье. Был
нежелательным ребенком: еще мальчиком он подслушал разговор отца с матерью о
своих перспективах в младенчестве. И содрогнулся: родители простодушно
вздыхали, почему бог-де сразу, еще в младенчестве, не прибрал Калигулу. Им бы тогда
на корову хватило и «було бы зараз дитям молоко в хате».
Калигула обиделся на весь мир, на батьку с маткою и вышел в
среднестатистические начальники. Он высоко ценил свое назначение и с гордостью
ходил между подчиненными. В строгой униформе родного ведомства он посещал
общественные бани и футбольные матчи. Жену, а потом и детей, воспитывал по
руководящим циркулярам. Но жена так и осталась местечковой дамой, а дети не
прибавили ему авторитета. Папаша краснел и чихал в платок, пошитый из
парашютной ткани, если кто-то интересовался отпрысками.
- Не в коня корм пошел! - сетовал Калигула Анклавович. - Не дети -
аномалия рода человеческого, ты им - мораль, а они в черты лица норовятся
плюнуть, сколько народу воспитал, сагитировал, и заколбасил за свой век, а
здесь – одни таруса на колесах!
Особенно Калигула Анклавович любил семейные торжества: свадьбы, поминки
и проводы в армию. Речь бы ему сказать! Тост бы двинуть!
Три первых тоста за Калигулой негласно были закреплены навечно. Родня
робко притихала. Тетки закатывали глаза, а мужики дули на водку, как если бы
она была крепким грузинским чаем.
Калигула Анклавович вставал над родней, как пень над болотом. Грозно
озирал родственников, коих Господь Бог ему послал.
Горько про себя вздыхал: «Родню не выбирают. У других – косточка белая,
всякие там доктора и артисты, полковники и главбухи - скрытые дворяне и
открытая красная профессура да совпартшкольная номенклатура. А среди этих он
один, что перст в чистом поле, что Ной при мировом потопе и Жуков под славной
Прохоровкой.»
Рюмка с вином таит сладкое забвение и фокусирует взгляд. Гипнотический
сеанс Калигулы начинается.
Речь его высокопарна, но проста: публика должа вникнуть. Она и вникает,
тоскуя о доброй порции горячительного и плотной закуске. Но Калигула Анклавович
входит в раж и теперь его остановить может только вышестоящий начальник или
вагоновожатый на трамвае.
- Прошу обратить внимание на наших жениха и невесту - князя
красного и девицу, хм, светлую. Это им советская страна возводила Волго-Дон и
Волго-Балт. Собаку в космос к чертям послала и нашла, наконец, нефть Тюмени и
Ямала. Что? Что? Нет - не мало. Выпивки хватает, не мало, а Ямала, - кричит
деду невесты в толстых плисовых шароварах Калигула Анклавович. - Потом одела
всех в передовые капроны и дидедроны, а сейчас в Байконуре над Марсовой
проблемой бьется. Что? Нет, не Марксовой. С нею не побьешься: там товарищи
Маркс и Энгельс… Нам бы еще чугуна поболее на душу народонаселения выдать.
Атом, опять же, пустить шире на службу мирному делу, а там и Америка с Китаем
будут не страшны.
Посмотрите на родителей жениха!
Отец - крепок, а мать - ядрена! Что? Не Матрена, а ядрена. За жениха поклон,-
кланяется. - Гости, не спешите обгладывать кости. Будем живы - не помрем. Будем
живы - вернемся с наживой. - Его дергают за рукав: не о том, мол, баешь,
начальник. Поправляется: - Посмотрите на родителев невесты - отец пьян и живет
в простой деревне. Она, мать, голубушка, лелеяла пташку. Лелеяла-лелеяла да на
волю и выпустила. Лети, мол, пташка! Зернышки в гнездо носи да не засматривайся
на других воробьев. А страна вам будет
и чугун, и собак в космос, и канал в песках, и дорогу в тундре. А ты все суй к
себе в гнездо и суй. Прошу, наконец, дорогих гостей встать и выпить за крепость
наших границ! - За молодых, - подсказывают. - И за крепость для молодых!
Все пьют. Калигула Анклавович ерошит вспотевшую лысину и тоже пьет.
- Прошу вальс Патиссона! - оратор делает отмашку над «селедкой под
шубой».
- Да не Патиссона, а Мендельсона,- поправляют его.
- Ну да, - соглашается, икая, Калигула Анклавович.
Свадьба пошла своим чередом. Еще два тоста тамада просвещает дремучую,
по его мнению, родню. Увлекается. Любуется своим голосом. С кухни прибегают
повара и поварята. Все обращаются во внимание. Торжественность момента рвется
на волю.
Сильвестр в той же тюбетейке, сидя под столом, начинает кусать гостей за
ноги. Гости пугаются, но терпят.
Тост затягивается. Кто-то, не выдержав, опрокидывает рюмку в
истосковавшийся рот и хрустит свежим огурцом. На ослушника с гневом сверкают
глаза остальных страдальцев.
От речи и колодок на груди Калигулы Анклавовича начинаются рези в глазах
и звон в ушах. Говорящий, как на митинге, по-петушиному вскинув голову, сияет
красноречием точно бляха на животе солдата-первогодка.
- Не посрамим землю русскую! - гpемит баpитон Калигулы
Анклавовича. - Ура!
Все, осатанев от долгого ожидания, кричат: - Ура! Ура! Ура!
- Если смерти, то мгновенной, если раны - небольшой! - начинает петь
Калигула Анклавович. - Горько!
С застолья Калигула Анклавович пробирается с тяжелыми авоськами и
чувством исполненного долга. Пахнет сиренью и хлюпает под ногами осень. В глаза
бьют прожектора с сортировочных путей.
Сильвестр, слив остатки с рюмок, вкушает водки: «Такая гадость» и бежит
за толпой. Толпа поет, но еще не пляшет.
Один Калигула Анклавович в сторонке
пытается пуститься в пляс. Авоськи пахнут салом с чесноком и бьют по ногам...
А еще Калигула Анклавович любил поучать в общественном транспорте или в
очереди за мылом. Бить его не били, но попытки были. А кому понравится, когда
при всех в автобусе начинают рассказывать твою биографию да еще с такими
жуткими подробностями? И откуда только Калигула об этом узнавал? Он был по
профессии и по жизни Великий педагог. Проникал со своим ехидством до самой
селезенки и грыз жертву до конечной остановки.
- Дед, замолчи, а то схлопочешь! - молодые да ранние осаживали
Калигулу Анклавовича. Но тот слышал только то, что хотел слышать. Поучал,
невзирая на муки подопечного. Однажды на капусте молодую сотрудницу довел
поучениями до того, что та прежде срока разрешилась от бремени здо-ровым
ребенком мужского пола целых пяти килограммов веса.
Загадка природы был этот Калигула Анклавович - как Чумак или
Кашпировский. Школа у него была первоклассная. Университеты красных коммунаров.
Служба в собесе. Жэк. Место несменяемого тамады - судьи третейского над душами
«вшивой родни».
Как-то на похоронах, слушая пение старушек « И смертию смерть
поправ...», Калигула наклонился в декольте молодой родственницы и доверительно
признался: - Вот из этой всей грязи один я только в люди и вышел, так-то,
дорогуша моя.
Сильвестр, кроме старушек в чистеньких платочках, белой скатерти, кутьи
с ложками, никакой грязи не видел, но дядю зауважал, пока не получил паспорт и
не влюбился в отличницу Таисию, обрастая на щеках первым молоденческим пушком.
Г Л А В А 6
Свидетель поневоле. Страх погони. Пауки свастики
За дамой в малиновом костюме гнался маньяк, на ходу
расстегивая парусиновые штаны. Дорожка шла в густой лесополосе и кричать было
бесполезно. Два тела завалились в неглубокий овражек. Сквозь густую листву
поблескивало раскаленное солнце.
Женщина пыталась позвать на
помощь. Потом захрипела. Потом послышался треск рвущейся материи и такие звуки
- как кто-то рвется в переполненный трамвай, набирающий скорость. Потом удары о
землю - как мешки с цементом сбрасывают с грузовика. Потом, как-будто кто-то в
жаркий полдень мылся под душем и покрякивал от удовольствия. Потом все стихло.
Сильвестр хрустнул веткой и спиной почувствовал взгляд. Обернуться не
хватило духа.
- Стоять! - раздалось с овражка.
Страх прижал мальчика к пыльному бурьяну. «Сейчас схватит!» - резанула
мысль. Вскрикнула сорока, поднимая Сильвестра с колен. Он побежал, падая и
раздирая лицо сучьями колючих акаций. Сзади гнались. Топот отзывался в
сердце.Сердце разрывалось.
Перелетев овраг, Сильвестр уперся лбом в стенку из красного кирпича.
Стена уходила вверх метра на три. Он вправо – стена вправо, он влево – стена
влево. Еще влево - дыра. Такая узкая, что Сильвестр в ней оставил половину
майки.
Снова побежал. Толчок в спину сбил мальчика с ног. Упал, закрыв голову руками.
В затылок дышали. Что-то липкое капало на трясущиеся от страха лопатки.
- Сидеть, Рекс, сидеть! -
раздался голос с небес. Сильная рука перевернула мальчишку лицом вверх. - Экий
ты шустрец, чуть под кобеля не попал. Ты зачем здеся? - На Сильвестра смотрел
старик, по самые глаза заросший дремучей бородищей. - Тута запретная зона.
- Я не знал, деушка[3]!
- Не знал, не знал, а коли бы на другого нарвался! - дед ворчливо
отчитывал Сильвестра.
Бег от погони забрал все, даже страха не оставил. Домой он добирался как
в тумане. Hочью снились пауки с собачьими головами и хвостами. От пауков
почему-то пахло железом и и рыбьим жиром.
На спутнике. Лунновинги и
корнефлауэрсы
Жар заката сморил Светлану... Проснувшись, она обнаружила вокруг себя
голое пространство, залитое голубым светом. Попыталась протереть глаза, но не
смогла: на голову у нее был надет прозрачный шар из мягкой оболочки, а тело
обтягивал костюм, напоминавший одеяния космонавтов.
Хотелось пить. Но не успев ощутить жажду, она почувствовала
наполняемость рта освежающей жидкостью. Инстинктивно сделала глотательные
движения, но этого не требовалось. Жидкость, пройдя по всему естественному пути
и утолив жажду, улетучилась.
- Вот это да! - Светлана причмокнула губами.- А как же у них с этим? - и
вдруг испытала оргазм. Живот на минуту вырос и стало их двое: она и мальчик в
таком же облачении. Ей не захотелось, чтобы с ребенком произошло то, что и с
жидкостью. Под шаром была видна его светловолосая головка со слегка
оттопыренными ушами. Серозеленые глаза с точками зрачков искрились смешинкой и
с любопытством изучали окрестности.
Мальчик не раскрывал рта, но Светлана знала, о чем он думает. Ему, как и
ей, нетерпелось скорее добраться до астровокзала и вылететь в сторону Земли.
Вокруг носились лунновинги и корнефлауэрсы. Они ухаживали за памятниками
Супераэрогомосам и поддерживали микроклимат на спутнике, следили за карантинной
обстановкой, кодами информационных систем и сигналами бедствия заплутавших
космолетов.
Это были надежные исполнители, но при попадании вирусов в блоки
управления они из послушных служителей трансформировались в квадизавров с
дискретным мышлением, переходя в субстанцию черных дыр. Код альбиносов-разрушителей
раскручивал их по произвольным синусоидам, поглощая наработанные программы. Дублирующие системы саморазруша-лись.
Но пролетавшие мимо Светланы и ее ребенка селенготроны еще не имели
вирусных поражений и пока были неопасны.
Дума. Панкрат - акционер АО «ППП».
Хозяин маркиза.
Поза лотоса
На овощной базе в одиночестве грустил дед Панкрат. Перестройка пе-решла
в рынок. Рынок - в дикий капитализм, нагнетающий инфляцию и мигрень.
Гроши они со своей старухой заложили в банк «ППП.». Ох и ругалась бабка
потом за эти «три пэ». Дед которую неделю ходил в назло нестиранной тельняшке,
и был навсегда лишен любимого блюда – макаронов по-флотски. Спал как инвалид -
у стенки. Телевизор ему бабка отпускала исключительно по карточкам. Принес
распечатку о зарплате - смотри неделю в свое удовольствие, но строго по тарифу.
Дед любил смотреть депутатов, группу «Любэ» и Пугачеву, а в молодости
ему больше нравился ансамбль Моисеева и Hонна Мордюкова.
Очки сползали с бровей. Дед заваливался на диванчике, а спорам в ящике
не было конца. Речи-то, речи-то какие красивые толкали. Особливо этот, как его
- он еще гордился на фоне кремлевской стены своим алмаатинским папой - юристом.
В теплушки, говорит, посажу всех несогласных – недозрелых и к морю, к морю
Белому. Однозначно, говорит, сапоги в Индийском океане помоем и на Тихом свой
не закончим поход. Каждой бабе - независимо от вероисповедания и группы крови -
по мужику дадим, а каждому мужику - по бутылке. Он еще к Новому году водку
выпустил со своим портретом в кепке и раздавал по думским фракциям. Просил
больше одного экземпляра в руки не брать, но депутаты не слушались и брали
больше, кокетливо прикрываясь законотворчеством от общественного телевидения.
Даже диабетики и женщины в интересном положении не могли себе отказать в таком удовольствии.
Показывали депутата, который вместо артистов и путан каких-то выступал.
Как Райкин покойный, часто переодевался и не как Райкин, лез в лицо каждому
несогласному, потрясая резиновыми сиськами. Пиджак у него был не синий, как
пpинято по этикету, а почему-то желтый. Почему - дед Панкpат не знал, но думал,
что на всех достойных синего матеpиалу не хватило.
Фамилия депутатского начальника была морская. Хотелось встать и
отрапортовать в телевизор: «Так, мол и так, товарищ-господин начальник, мы тута
себе стараемся, чего и вам всескорбно желаем». Начальник тот совсем мягкий был,
хоть в pуки беpи и гладь. Все время уговаривает кворум и ласково так в глаза
электорату смотрит.
Побитый молью и боями старичок - поэт Панкрату очень нравился, хотя в
чем-то нехорошем и был замешан. Так спокойно всегда говорит и не в рифму, точно
все это его никак не касается.
Между нами, мужиками, нравилась деду Панкрату одна баба. Она раньше по
пенсиям самая главная была и щедрая. Накрасится, намажется, накрутится и так
тоненько мужиков просит, чтобы всем хорошо-расхорошо было. Во как!
Они там по разным блокам кучковались и прозывались-то по разному.
Некоторые - фруктами. Яблоками, мандаpинами, грушами - кто как. Были и овощи,
но те уже без названия.
Были еще среди них домовые или надомники - дед Панкрат никак не мог
запомнить правильное название, а оттого и путался. Запомнилось как главарь этих
самых так хоpошо по телефону с одним бородатым говорил. Только жаль, что такой
серьезный господин, еще совсем в соку, а уже глухой: все просил и просил
бородатого говорить громче. На чай звал. Или не звал? У Панкрата плохо с
памятью стало в последнее время.
У старика давно поехала крыша от всех этих перестроек. Он так долго жил,
что уже имел право на покой, а покоя все не было. Как их с бабкой угораздило с
этим «ППП.»? Реклама - будь она проклята! За хипок так и брала. То девки голые,
то дядьки умные в пенсне. То дети рыжие с «хером-шипом».
Дед даже некоторые заморские слова заучил. О правильных и неправильных глаголах
британцев он не имел ни малейшего понятия. Но в справедливости разбирался.
- Хау ду ю ду энд милки уэй! - кричал дед на мухлюющего, когда играл с
соседями по воскресениям в «козла». Пойманный с поличным швырял костяшки домино
и крутил пальцем у виска: - Заговариваешся старик. По фене уже ботаешь?
Все притихали в ожидании развязки, но дело кончалось миром и пространной
речью Панкрата о пользе полиглотства в рыночное время.
Телевизор телевизором, но хотелось живого общения, а дружок Сильвестр
после той аварии угодил в реанимацию. У пса Кузи все стало на свои места. Он
по-прежнему нес службу на базе и увеличивал собаконаселение городка.
При столкновении мотоцикла с джипом
деда Панкрата выбросило на мелкого оптовика по продаже того, с чем женщины
чувствуют себя легко и свободно, могут делать абсолютно все, о чем раньше и не
подозревали. И все это - заметьте - без малейшего вреда для окружающих.
Благодаря буржуинским штучкам была спасена жизнь старого кавалериста и
активного члена акционерного общества. Многотиражная газета маслобойни
посвятила этому событию целых три строчки. Дилер знаменитой фирмы прислал
упаковку интимного товара, из которого смекалистая бабка приспособилась делать
непромокаемые и удобные затычки для оконных рам на зиму.
Дед месяц ходил героем и свысока посматривал на партнеров по «козлу». Заскучав, отправился проведать своего
дружка.
В приемном покое Панкрату ответили, что гражданин такой-то уже неделю
как выписался.
- Вот те раз,- дед нахмурился.- Когда выписали, а он не
объявляется.
- Гражданин, вам что, адрес нужен? - пожилая приврат-ница
участливо заглядывала в глаза.
Панкрат, махнув рукой, отправился домой к Сильвестру.
Никто не ответил на стук. В глубине
двора рвался с цепи матерый Катуй. С моря налетел ветер и рванул пожохлые
листья клена. В глаза брызнул песок. Дед тяжело опустился на скамейку и предался воспоминаниям.
Давнее всплывало в памяти гораздо отчетливее вчерашних событий...
Досталось тогда им на Изюм-Барвинском направлении. Замполит кричал, что не надо
из орудий по селу: там мол, наши - советские люди есть. Немцы такой плотный
огонь поддерживали, что народу полегло видимо-невидимо. И замполит тот.
Потом окопались на окраине села и отбивали контратаки противника. Из
ближайшего дома, невесть как, возникла древняя старуха и стала гнать их клюкой.
Кричит, что малые дети ховаются в погребе. Взводный, еще мальчик совсем,
успокоил старуху.
Отошли они от дома метров на сто, а тут танки на них с крестами.
От всего взвода осталось их всего ничего. Летеху-взводного - в штрафбат
отправили, а Панкрата в госпиталь.
Было это в начале войны. На своей крови учились воевать. Вот тебе вся
диспозиция и дислокация...
- Спишь, старый? - Панкрата тронули за плечо.
- Сильвеструшка! - дед не верил своим глазам. Перед ним стоял
вовсе не похожий на больного Сильвестр. Они обнялись.
Внешне это был тот самый Сильвестр, но что-то в нем казалось странным.
Сквозь кожу знакомого лба словно просвечивал третий глаз.
- Не узнаешь, что ли?
- Узнаю, узнаю, - старик опустился на скамью. Прошлое снова встало
перед его глазами...
Под Паприхой они бросались в атаку, увязая в раскисшей глине. Дым
покрывал небо, пахло гарью и смертью. Хотелось зарыться в землю и ничего не
видеть. Своя жизнь потеряла значение. Потеря чужих волновала все меньше и
меньше. Жаль было терять знакомые лица, но к новичкам быстро привыкали.
Иногда Панкрату казалось, что меняются только имена, а люди с самого
первого дня войны воюют с ним одни и те же. От самого Львова...
- Да что с тобой, старик? - Сильвестр трясет Панкрата.
Дед, придя в себя, ошалело глядит
по сторонам.
Вокруг в разгаре осень. Поспевает виноград. Клены рассыпают пропеллеры
семян. Пахнет кострами и морем.
Сынок Сильвестра ест арбуз и швыряется корками в полосатого кота с
опаленными усами.
- Хорошо-то как, Стеша! - сладко потянулся Сильвестр.
- А я не Стеша! - продолжил дед Панкрат.
- Все равно - хорошо! - заканчивает шутку Сильвестр. Друзья
улыбаются, потягивая свои сигаретки и греясь на солнышке.
В этот момент из-за угла выскакивает дог Маркиз. Чемпион в своей
подгруппе, он был символом кобелиной красоты всего околотка. Ростом почти с
ишака, Маркиз частенько впрягался хозяином в тележку и возил толстого Боцмана к
продмагу и обратно. Маркиз не любил хозяина пьяным, но всегда исправно
доставлял домой. Поджидавшая супруга колотила Боцмана по широкой, как айсберг,
спине своими маленькими кулачками.
Боцман был знаменитостью всего квартала. Прославился он непомерным
почитанием Бахуса, широтой натуры и диссидентскими выходками. Работая грузчиком
на мясокомбинате, он сорвал со стены Красного уголка портрет бровастого вождя
Леонида и потоптал яловыми сапогами. После того случая тираноборца еще раз
посадили за растрату на хозяйственном поприще.
Боцман был художник по жизни и по профессии. К чему бы он ни прикасался
- от кафеля в туалете до эротической живописи - все выходило одинаково красиво.
И дети получались красивыми, а от них и внуки, обожавшие деда за готовность
нянчиться с ними день и ночь, делать разные глупости, не получая ни в чем
отказа.
Боцман был немного моложе деда Панкрата, но у них всегда находились
общие темы для разговоров. Оба были не прочь приврать. Сладкая болтовня уносила
их в молодые годы.
Сильвестр, зная об этом увлечении друзей, решил преподнести им сюрприз.
После аварии в нем пробудились необыкновенные способности. Теперь Сильвестр мог
перемещаться во времени и пространстве по желанию, стоило только подумать и...
Сначала Сильвестр забавлялся по мелочи. Например, ночью оказывался в
постели у Нинки-гречанки. Нинка, приходя в себя, всегда давала шалунишке на
починку пару-другую туфлей или требовала вскопать огород под картошку. Один
раз, зимою, затребовала соленый арбуз.
Как-то Сильвестр перенесся в детство. Оказался в женской бане и тер
спину буфетчице Клавдии. Красивая и спелая была Клавдия. Аж в зобу спирало!
От сексуальных тем можно было перейти к вещам более суровым. Можно было
денек-другой поуправлять каким-нибудь марионеточным государством. Произносить с
удовольствием испанские фразы, попивая картахенское из высоких бокалов. Одно
неудобство, что надо было многое- от привычек и до самой внешности - в себе
менять. Утомляла сложность и чужая оболочка.
Перевоплощаясь, Сильвестр пребывал в двух лицах: своем и заданном. Прежнее
«Я», как при той детской болезни, со стороны следило за вторым «я» и время от
времени вмешивалось: - Не так целуешься. На скакуне не так держишься. Не то
говоришь царской особе. Не тот костюм выбрал на венценосный прием...Тьфу, одним
словом, морока!
А однажды! Подумать и то апофеоз ума и сердца: Сильвестр оказался в
каменном веке, едва не став добычей какой-то мохнатой твари. Ночью он дрожал от
холода и страха в скальной пещере, прижимаясь к шерстяным спинам храпящих сородичей и почесываясь от блох. За
звериным «эго» следила его вторая натура, отчего родня рычала и оскабливалась
во сне. Ноздри Сильвестра ловили запахи самок и трепетали от свободы нравов.
После того случая Сильвестр долго мылся в корыте и сутками не отпускал
жену от себя, вынуждая маленького Алика наблюдать чудовище о двух головах,
четырех руках-ногах, сопящее, стонущее и катающееся от плинтуса к плинтусу по
замазанному пластилином паласу.
Придя в чувство, жена взяла бюллетень и попросила путевку в санаторий по
женским недугам. Хорошо еще, что кесарево сечение делать не понадобилось.
Неожиданно для самого себя и окружающих Сильвестр стал лекарем. Он
понял, что может гомеопатией лечить нуждающихся женщин от бесплодия и
карбункулов, а мужчин - от облысения и хандры.
Насушил и развесил в кладовке пучки трав. Натолок в старенькой ступке
бобыльих и крысиных косточек. Нацедил отваров из печени девственных петухов и
сердец одичавших собак. Отоварился заговоренным под джазовые синкопы пеплом от
таежных минералов. Рассортировал жгуты волос с новобрачных, знатных покойников
и лидеров политических партий. Записал на четырехдорожечный магнитофон одинокий
вой рыжих вдов при ущербном месяце на стороне вечного непокоя.
Ранним утром на берегу зеленого от цветущих водорослей моря в самом уединенном
месте можно было наткнуться на сиротскую фигуру Сильвестра в позе парящего
лотоса.
Сильвестр медитировал между последним светом луны и первыми лучами
солнца, впитывая из астрального абсолюта энергию сияющего духа.
До болезни Сильвестр был ленивец из ленивцев, любивший долго поспать под
накаты волн близкого моря.Он даже мыться в бане перестал и не менял месяцами
белье. На работе его сократили одним из первых. Соседи обходили стороной, а
семья констатировала деградацию отца семейства – мечтателя и болельщика местной
футбольной команды.
Сильвестр получал пособие по безработице и сутками раскачивался в гамаке
под старою вишней. Иногда он подрабатывал ремонтом обуви. Но это было так
редко. Так долго длился ремонт, что клиенты за это время женились, выходили
замуж и в люди, а Сильвестр прятался от них в пустом крольча-тнике. У него и
кролики не выживали по причине хронического голода и тоски.
Сильвестр с каждым днем погружался в лень, как поплавок при хорошей
поклевке. Тут еще пристрастился к выпивке. Сначала пил не со всеми и не все
подряд. Потом, отрастив бороду, стал приводить в дом всяких бичей, которые
распространяли дурной запах и плевались на пол.
Бичи научили Сильвестра из политуры делать питье. В бутылку со столь
важной в хозяйстве жидкостью бросалась соль по рецепту. Содержимое
взбалтывалось, а потом палочкой вытаскивалась похожая на резиновые макароны
масса. Зелье отрыгивалось химией, но эффект был стопроцентный.
На семью Сильвестр перестал обращать внимание и влюбился в заезжую
бизнесменку из Конотопа. Что их привлекало друг в друге - так и осталось
загадкой. Но жена, забрав Алика, ушла к матери.
- Баба с возу!- следом вопил нетрезвый Сильвестр.- Голому - рубашка!
- Во-во - смирительная!- неслось издалека и затихало в пыльных листьях
акаций.
Безумство окаянной любви полыхало в нечастые наезды возлюбленной. Тогда
Сильвестр пил не политуру, а шведскую водку, пахнущую смородиной. Курил не
«Приму», а дорогие американские сигареты. Ходил в чистом и мечтал о загадочном
Конотопе.
Но любовь не выдержала испытаний разлукой. Сильвестр изменил даме
беспокойного сердца с бичухой Васей. Конотопчанка, застукав влюбленных, разбила
о чайник литровую бутылку заморской чудо-водки:
- Не провожай меня, изменщик! – театрально кричала коммерц-дама,
погружая свои пожилые и не раз целованные телеса в последнюю модель «БМВ».
- Храни тебя Господь и доллар! - Сильвестр в растерянности
размазывал остатки капусты по жалкой бороде и крестил воздух.
Потом еще долго Сильвестру снился неведомый и весь в цветении яблоневых
садов город Конотоп.
Страсть убыла с бизнесменкой. Вернулась жена. Чертополохом подрос Алик.
В нем угадывались беспокойные черты отца.
Бомжи и пьянки отразились на организме не самым лучшим образом. В
больнице поставили диагноз: язвенная болезнь двенадцатиперстной кишки,
осложненная гипофизарной кахексией.
Болезнь стали лечить в клинике имени Гумбольда. Не помогло. Обратились к
модному корейцу. Десять сеансов иглотерапии расслабили, но не исцелили.
Корейца по пятам преследовали партийные функционеры, но своих жен и
любимых женщин у него же и лечили.
Хорошее было время! Вспомнить и то приятно! Цены были бросовые. На
девяносто копеек - целый огнетушитель «Анапы». Билет на танцы-манцы - двадцать,
а на балкон в цирке - тридцать пять копеек, вспоминал Сильвестр, светлея лицом.
Про инфляцию и террористов на Западе слышали только по телевизору.
Проституцией советские люди занимались, но в статистику не включали. На
демонстрацию и в народные дружины ходили по разнарядке завкома, но получку и
аванс отдай к шестому и двадцать третьему числу каждого месяца. Ругали строй,
ругали политбюро-герусию, но на утро под партийно-церковный гимн разговлялись
колбаской за два десять и бежали на советскую благотворительную службу.
Работали за свои сто двадцать, но без особой тревоги за будущее и без
опасения быть изнасилованным в лифте или подорванным бородатым террористом. Про
«Тайт» и не слышали. Жевали цитаты из «Целины», а не какую-то мятную дрянь.
Ездили на «запорах», но на дешевом грозненском бензине. Вот она, где была -
сказочная лафа и халява!..
Операцию Сильвестру сделали в родной районке, хоть чачу пей! Он и пил...
Сильвестр прикинул: куда же отправить Панкрата с Боцманом. Других людей
он мог перемещать не далее промежутка их собственной жизни. Так было
запрограммированно еще Гопцацаром Первым.
Сильвестр перебрал все известные ему годы и решил дать им возможность
вернуться в пятидесятые - пусть вспомнят молодость.
Наедине. Краткий курс жизни
Калигулы. Миссия возмездия
Калигуле Анклавовичу не спалось. На чешском унитазе он
обдумывал Миссию возмездия. Ему, ортодоксу с пятидесятилетним
стажем, было обидно за поруганное прошлое и отвергнутое будущее. Он был
прагматик. В утопии не верил никогда, но боролся за каждую очередную программу
партии. Втолковывал ее политику своей недалекой родне. Учился в партшколе и вел
конспекты первоисточников. Чем больше он конспектировал вождей, тем меньше им
верил, но вслух не высказывался. Аккуратно платил партвзносы, но анекдоты про
членов партии любил. Всегда колебался только с товарищами по борьбе и был
щепетилен в отношении свежести носовых платков. С миллионами большевиков он
шагал в ногу. Его судьба была типична для поколения, оставшегося к старости у
разбитого корыта.
Калигула Анклавович Великую Отечественную прошел на командных
должностях, за спины других не прятался. Идеологическая выдержанность не мешала
природной смекалке и отваге. Родина наградила да кое-что вывез в качестве
контрибуции из Восточной Пруссии в город Ростов – на - Дону.
После войны начальствовал. Продвигался по службе. Кабинеты с ковровыми
дорожками, генералы в приемной и смышленые секретарши.
В номенклатуре Калигула держался уверенно. Жизнь казалась вечной и
прочной как прусская крепость.
С пропагандой сросся настолько, что и внуков стал учить цитатами из
«Детской болезни левизны в коммунизме». Иногда, забывшись, верил в то, что
говорил. Невольный его слушатель всякий раз рисковал приобщиться к задачам
китайской молодежи или войти в положение докеров Чили. После одной такой беседы
Сильвестр с сыном Калигулы - Кондратием - надрались столового вина и заявились
пьяными в местный Дом пионеров. Через два года Сильвестра приняли в комсомол.
Калигуле Анклавовичу было трудно сосредоточиться: запор мешал
беспризорным мыслям.
Идея заключалась в том, чтобы всем желающим собраться вместе - где надо
и объявить многолетнюю голодовку против денонсации Новгородским вече договора
Рюриковичей с Константином Багрянородным о мире, дружбе и сотрудничестве в
банном деле.
Можно было еще всем желающим сесть куда надо и не вставать до
возвращения цен времен застоя или конца перестpойки.
Где застой, а где конец - смотря чего - сам Калигула Анклавович уже
твердо не знал. Но гайдаровцы с квакинцами вели учет и они должны были
сообразить.
- И какая фамилия вляпалась в такое дерь... - недоговорив, тяжело
вздохнул и неожиданно облегчился Калигула.
Г Л А В А 10
Ретро. Воскресший полковник.
Сингапурский сераль
Панкрат и Боцман, помолодевшие сразу на сорок лет, сидели в пивнушке
ОРСа, уронив локти на мокрый от пива столик со звездочками мелких тараньих
чешуек.
- Ты не понимаешь, Панкрат! - горячился Боцман, - без вождя нам
никак нельзя.
- Цы-ы, - поднес к губам палец Панкрат. - Не ори: мо-гут подслушать.
- Так съезд осудил культ, ты чего?
- Осудить-то осудил, но и нас могут осудить.
- Брось, братан. Рабочий завсегда правду-матку резал..
- Резать-то резал, но и его резали. Насмотрелся я в войну. -
Панкрат кулаком протер глаза. - Работяги эшелонами шли и шли на трудовой фронт.
- Отхлебнул из тяжелой кружки. - Они - в одну сторону, а мы - в другую. Так
нас, солдат, больше тогда возвернулось...
- И я помню дядю Рудольфа, немца - соседа. Как увезли - так и
сгинул, а мы с его Францем, сынком, значит, в одной школе учились.
Ударившись в воспоминания, друзья неизвестно сколько бы еще толковали,
прихлебывая пивко с прицепом, но зашел наряд милиции. Всех плохо державшихся на
ногах забирали в «воронок». Забрали и Панкрата с Боцманом.
В участке задержанных долго оформляли. Боцман завелся с сержантом,
составлявшим протокол.
- Ты не видишь, кого оформляешь! - рокотало под железобетонными
сводами. - Сосунок палубный! А это ты видал, пароход тя в глотку? - Задрав
тельняшку, Боцман демонстраровал татуировку и шрамы на кучерявой груди.
Панкрат сидел молча, опираясь лопатками и затылком о шершавую стену. Ему
было глубоко наплевать на все эти протоколы и задержания. Он думал, что скоро
милиция во всем разберется и их отпустят. Но друганов оформили и посадили в
камеру.
В камере четверо уркачей резались в «буру», а двое, помоложе, лежали на
нарах и дымили беломоринами.
- Що такое, хлопчики? - с нар соскочил лохматый уркачонок.
Приплясывая, он приблизился к Панкрату.- Дядя, за що тебя в кутузку? - Панкрату
не хотелось отвечать. Он молча упал на ближайшие нары.
- Не, у нас так не бувае, фраерок. Когда интересуются, надо
отвечать! - не унимался малый.
- Отстань от человека! - Боцман ткнул кулачищем урку под ребро. -
Видишь: устал мой кореш.
Урка обошел нары и сунул окурок в лицо Панкрату. Тот, слетев с нар,
бросился на нахала, но Панкрату подставили ножку и он угодил в бадью с
нечистотами. Боцман, взревев, кинулся на выручку. Игравшие, бросив карты,
ощетинились пиками. При силе и злобе Боцмана, фронтовой закалке Панкрата и
опыте камерных стычек у блатных можно было ожидать нешуточной драки, но
лязгнули замки, отворив дверь камеры.
- Эй вы! - позвал голос караульного. - На выход!
В комнате дежурного сидел какой-то крупный чин, судя по тому, как вокруг
него навытяжку стояли милиционеры. Он просматривал бумаги и что-то изредка
бросал через плечо склонившемуся к нему капитану.
- Командир! - Панкрат бросился к столу.