Конец
...он горячим прыжком лег посреди и грива слилась с иссушенной травой а
спина с солнцем и мир желт и желты глаза даже если закрыть и это саванна и он
будет ждать там тысячу и тысячу лет пока навстречу не взлетит такая же как он
желтая молния и одиночество кончится...
Лев услышал, как пуста под ним мгла, и понял,
что подобных ему больше нет.
Он оглянулся, чтобы увидеть, кто так бездонно
молчит позади.
Позади высыхал отставший след.
Лапы затосковали по шорохам, и Лев
обрадовался своей тоске:
— Меня еще много. На мне живут Лапы, Грива и
Хвост. И Кисточка на конце меня. Я буду им себя говорить и не стану один.
И Лев объяснил своим Лапам:
— Надо идти.
Лапы промолчали. Он понял тяжкую в них
усталость.
— Надо,— попросил Лев, и Лапы взмахнули
длинное тело в тьму без запахов, звуков и цвета.
...и если молния не вспыхнет в зрачках и не протянет рядом длинного
безгривого тела и маленькие Желтые не продолжат рода и вплотную подступит
Никогда оставив ему лишь жарко пахнущий мир ветер трав и солнце льющее масло
вдоль шкуры...
Позади, если бежать далеко-далеко в память,
остались планеты, перенасыщенные прямыми углами. Кристаллизуясь ими в единое,
там пытались быть люди. Но среди людей не нашлось Желтой Саванны для Желтого
Льва.
— Я устал,— сказал себе Желтый Лев.— Но и для
смерти нужна опора. Здесь негде остановиться или упасть.
Тело отозвалось, согласно дрогнув Хвостом.
Но Лапы не согласились, что смерть правильнее
пути. Даже если ищешь Саванну так долго, что помнишь о ней только желтое.
...он останется ждать посреди родившей его земли хотя бы для того чтобы
в ней не закончилась вера...
— Я ищу желтое,— повторил себе Лев, чтобы не
заблудиться в поисках родины.
Он искал так давно, что остался последним. Он
шел из тьмы через тьму. Острая звездная пыль стирала с лап шорохи и шаги.
1.
Голос доброжелательного механизма: ОСТАТКИНО. КОНЕЧНАЯ.
Приезжий шагнул в рекламный пожар. На спину взбежали сполохи. Штормило
рекламу:
«Все сущее и насущное — от
Единой Теории Поля до полей теорий — приобретайте в ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ ВСЕЛЕННОЙ!»
«В Нуль-Т-Переходе возможно все
— от бумажных трусиков до свежего пучка нейтрино! ЖДЕМ ТВОЮВАЛЮТУ, ПРОХОЖИЙ!»
«ГРАЖДАНИН! И ты можешь управлять государством! КАРАТЭ-ДО, КУН-ФУ,
У-КУ-ШУ обеспечат безопасность в Конгрессе! Ты научишься легко переключаться на
любую платформу!»
В Остаткине бывает стиральный порошок, напомнил себе Приезжий.
Про порошок небо умолчало.
СТОЙ!
Вздрогнув, Приезжий затонул испуганным взглядом в гигантском
восклицательном знаке, предчувствуя, что точка обрушится на голову. Сверху
разъяснили:
«На начальных ПОТРЕБИТЕЛЬСКИХ КУРСАХ тебя научат отличать артишоки от
антрекота и доступно объяснят разницу между траверсом и каперсами. ШИРОКОЕ
ПОТРЕБЛЕНИЕ — ПРИЗНАК ШИРОКИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ!»
— Спасибо,— пробормотал Приезжий.
Сквозь шрифтовые просветы обозначился шпиль — Пресс-Башня царапала лоб незримому солнцу.
Воды бы... Приезжий покосился вверх — возможно, за шрифтами толкутся дойные тучи, хлеща ливнем по хребтам букв, буквы шипят, испаряя, а над человечеством — многоцветная сушь, потому что и слово, и небо терзает жажда.
Реклама сдвинула полосы:
КУПИ СМЫСЛ ЖИЗНИ!
Тучи устарели, понял человек.
Поперек СМЫСЛА промчались неровно рубленные черные буквы:
«СВЕРХРАЗУМНЫЕ! Млечный Путь засорен свалками! Русло продано за кордон
для добычи нефти!»
Воздух над Приезжим потемнел.
— Прорвались-таки! И в прессу! — удивились рядом громко, но безлико. Перед обменным киоском слиплась в монолит очередь. Приезжий придвинул себя к жаждущим. За спиной тут же жарко наросло чужими животами. Голос без лица удовлетворенно хрипнул: — Сюда-то уж не проскочат!
— Кто? — не понял Приезжий, но небо торопилось высказаться:
«Голосуйте против проекта поворота Млечного пути вспять! СПАСАЙТЕ ПРАМАТЕРЬ
ЦИВИЛИЗАЦИЙ!»
Реклама, испепеляя незаконное, заморгала молниями, скрутив осколки гласных и несогласных в черный фейерверк.
Я не спрашивать, я — за порошком, одернул себя Приезжий.
— Обменить бы мне — здесь, сынок? — просительно заглянула снизу старушонка, готовая запричитать от усталости. Запахло потными неимущими медяками.
Он пропустил вперед, сдвинувшись в единственную около урны короткую тень — хотелось охладить хотя бы ботинки. По ботинкам мчались цветные тени неба. Наэлектризовавшиеся шнурки шевельнулись и, покачавшись, встали дыбом.
Рядом замерла внезапная пара «саламандр». У «саламандр» не качалось. Он, удивляясь, медленно рассмотрел чужое качество.
— Отец,— определили ему статус,— чего ищем? Меняешь? Медяки или карточки? В чем потребность?
— Порошка бы,— поддался Приезжий.— Жене стирать нечем.
— Боны? Валюта? Покажь, что имеешь... Не-е, отец, потребности не по возможностям. Такое не беру, извиняй.— Прежде чем уйти в поиск, «саламандры» чуть помялись и предложили: — По дешевке могу Дыру. Черную.
— Своих хватает,— буркнули в ответ.
«Саламандры» сгинули, оставив потребности смотреть в то место, где только что стояло.
Досаду Приезжий сплюнул в урну. Вздохнув жерлом, та зачмокала и выплюнула. Пуговица. Уровень жизни озадачивал: на Окраинах такого не имелось. Урн не было вовсе, а мусор вышвыривался на орбиты и прессовался в спутники, из-за которых созвездия уже давно правильно не распознавались.
Хотелось пить.
Приезжий повертел еще теплую пуговицу и швырнул обратно в жерло, оттуда с готовностью плеснуло газировкой в лицо и с опозданием прохрипело стаканом.
Сервис, однако, удивился Приезжий.
Заляпанное, немытое стекло помедлило на краю и звякнуло назад, завершившись еще одной кривой пуговицей. Он насчитал семь дырок.
И тут барахлит, не без удовлетворения расстроился он.
Туго взвыло под ногами густое гудение, отзываясь в сердце микроскопической навязчивой вибрацией.
Что бы могло — так занудно?..
Он оглянулся — очередь массивно молчала. Из-за киоска вывернулся Проспект, просвистел над головой и запульсировал около. По обеим сторонам Проспекта двигались в противоположные бесконечности две толпы из безмолвных фигур впритирку. Меж потоков взвизгивали скоростями три транспортных яруса, трассируя в двенадцати временах и четырех измерениях. Среди фигур возвышались памятники. Каждый поток шагал в одну общую ногу, медленно сдвигая монументы в перспективу.
От вибрации заныло в ступнях. Шнурки обезумели. По коленям поползла внезапная тоска. Захотелось выброситься из обуви, чтобы бежать, а он смотрели смотрел — на обессиленные общим движением плечи туда и плечи обратно.
Хлестнуло вдоль тела жесткое нечто, обменный киоск и очередь переполнило механическим грохотом. Проспект прогнулся, соединяясь дельтой с истоком. Ярусы смешались в дорожной катастрофе — техника глодала технику.
Человек окаменел от машинного воя.
Хочу домой. От меня скоро уйдет жена. На остаткинском рынке можно купить порошок.
Междоусобная схватка техники, времени и пространств казалась безлюдной. Потусторонние останки стремительно укатывались свеженарастающими ярусами.
Но там же были толпы! — очнулся человек.
Вниз хлынуло небо:
«В следующем квартале утвержден обмен ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫХ КАРТОЧЕК НА
ЗРЕЛИЩНЫЕ».
В ноги заколотилось мощнее. Киоск с очередью запрыгал, ударяясь в зрачки. Проспект, как старую киноленту, дернуло в длину, в ширину, замедлив мерное продвижение памятников. Улицу выровняло и заполнило шагающей в ногу толпой.
Все в порядке, утешил себя Приезжий. Смерть техники больше не мучила.
Рядом материализовался, едва не совпав, улыбающийся внезапный субъект.
— Извини, друг,— обрадовался он и прицельно зыркнул в глубины очереди.— Стоим? Я миллион триста восемьдесят седьмой.
— Еще не светит,— отозвался Приезжий, слушая пятками глубинные подземные всхлипы.
— В самом деле! — весело согласился субъект.— Значит, успею отхватить лимоны в центре!
Он нацелился исчезнуть, но Приезжий, внимая пяткам, выдернул его из-под пространства:
— Послушайте... Что там шевелится?
— А? Ага. Насос. Качает. Из сопряженной Вселенной.
Приезжему показалось, что он стоит на жующих хищных губах. Под ногами противно вздохнуло.
— Зачем?..
— А уникально! Хотя некоторым — этим, черно-буквенным — не нравится. Говорят — колонизаторская политика. Где-то кризис перепроизводства, а излучают — нам. Тряпки и зрелища.
Зрелища. Приезжий вдруг почувствовал, сколько весит небо. Шнурки задергало в стороны.
— А если нейтрализовать?
— Купите антистатик. Во — последняя модель, оттуда. Пш-ш— и все вещи тихие, как под наркозом. Почти даром. Берете?
— Я про то — под ногами!
— А, насос! Пытались. Антистатик не помогает. Потому и уникально. Да и зачем? Цивилизация задаром, лимоны размножаются. Да и излучение, как-никак. Тоже, говорят, чему-то способствует. Тепло вон, третий год без дождя. Может, карточки отменят!
Субъект растворился.
Приезжему захотелось поджать чуткие, смертельно перепуганные пятки. Он проводил взглядом пластунски уползающие шнурки и беспомощно развернулся к Проспекту.
Над левым потоком одинаковых голов вдруг взвились транспаранты:
ДОРОГУ ТЕХНОКРАТИИ! УРБАКАПИТАЛУ — УРА!
В КОМФОРТНОМ ТЕЛЕ — КОМФОРТНЫЙ ДУХ!
Справа единодушно ответили:
ХОЧЕШЬ ВПЕРЕД — ШАГАЙ НАЗАД!
АСФАЛЬТ— КРЕСТЬЯНАМ!
— Надо же! И внизу заговорили! — удивился из очереди голос без лица.— Демократия!
В перспективе Правые и Левые сливались в общую точку. Проспект вдруг сменил течение, ткнулся ближним монументом в киоск, прянул прочь и, свернувшись лентой Мебиуса, исчез.
Приезжий пнул урну. В ней булькнул хаос, крошево мелких карманных катастроф, сфонтанировал пробитый проездной билет. Билет успокоил — в конце концов можно жить и без шнурков. Мусор урны никогда не был живым и ничего не излучал. Или?..
Человеку захотелось зажмуриться и нырнуть в жерло.
…Что оно выплюнет на мое место?
«Лучше бы я вышла замуж за вагон порошка!» —всплыло недавнее и тут же умолкло.
Спине стало мерзко и мокро. Приезжий почувствовал, как усталый пот медленно стекает в ботинки.
Она уйдет, вдруг понял он, и вышел из животов и спин. Его место сразу безвозвратно спрессовалось. Я вернусь в пустоту.
Подскочила, узнав в нем провинциала, свежая пара кроссовок. «Адидас», прочел он интернациональное. Зачем мне «Адидас»? Моя немытая галактика задыхается от грязи!
В душе пустело, как в комнате, в которой умерли любимые вещи. Рядом кокетливо переминались белоснежные адидаски с морально здоровыми шнурками. Приезжий тупо смотрел вниз, пытаясь объяснить себе эту стерильность в грохочущем глухотой мире.
Стерильное запищало:
— Меняю одного пекинеса на пять Мопассанов. Органика, экологически
чисто, спасает от одиночества и самоубийств. Когда надоест, обменяетесь с
сослуживцами.
ПЕКИНЕС — ЛУЧШИЙ ОБМЕН ЛУЧШЕМУ ДРУГУ!
Он внезапно задохнулся, ослабел от отвращения.
К миру и его зрелищам и опрокинулся в небо первобытным окраинным матом. Ему хотелось устроить конец света, но получились слова, краткие, из трех суставов, черные — через весь невидимый полдень и царапины на солнце; в Пресс-Башне оторвались от пультов остаткинские небожители, и вдоль длинного тела шпиля заныл аварийный сигнал — снижая опасность, с фантастической скоростью верстались новейшие и ярчайшие призывы потреблять дармовое изобилие.
— Чего это он? Чего? — волновались истерикой адидаски и пятились, пятились в глубину непотревоженной массы около киоска.
Приезжему прямо в лицо ударил внезапный Проспект, просквозил с неоновым
треском, человек иссяк и ссутулился и швырнул в урну все, что у него было.
Карманный мусор со скомканной фотографией жены звякнул не обмененной мелочью, и
непритязательное их качество не отозвалось ничем. А человек — сквозь«Адидас» —
двинулся прямо в Проспект, в ярусы и времена, смешивая собой транспаранты и
левые и правые плечи.
2.
Не всегда для сотворения мира требуется глина. Иногда достаточно выпавшего из кармана комка абонементов. Среди использованных обязательно окажется два три не пробитых, и на одном что-нибудь жизненно важное, например: «яйца, бут. сливок, 246451, В. В.». С мусором в урну падает засохшая крошка сыра, прошлогодний талон на жизнь, ключ, двушка и фотокарточка, падают и падают сквозь неисправную бездну и никак не могут достичь дна, потому что дворник в запое.
То, что было когда-то в одном кармане, сначала стремится освоить вселенную порознь и разлететься к стенам черного жерла, падает поодиночке Вечность, пока не забывает собственное название и всякий смысл, и тогда, чтобы не превратиться в ничто, лучше снова спаяться в совместный ком. Элементарные частицы изрешетили бумажки в пыль, разбили в крошево ветхий ключ и согнули монету, а фото истончили до лица, унеся прочь основу.
Космос подступил прямо к глазам.
Увидев все свойства мрака вблизи, лицо тревожно сказало:
— Пусто, словно и нет ничего.— И зажмурилось, чтобы увидеть хоть что-то. Например, себя изнутри. Внутри было ноль глубины. Как в точке.
— Так не бывает,— не согласилось лицо.— Что-нибудь должно быть всегда. Хотя бы три кита. Или точка опоры.
Слова вязли в пространстве, не мигая даже эхом.
Никто не ответил, но думать вслух не мешал.
От присутствия слов пустота чуть-чуть расширилась.
— Тогда, может быть, точка — я? А опора где-нибудь на дне урны?
Ниоткуда не спорили и ни о чем не спрашивали. Это было неудобно и требовало объяснений.
— Пыль! — уверилось вдруг лицо, рассмотрев близко парящие остатки абонементов. Оно было женщиной и имело свою логику.— Пыль — поэтому и невидно.
Лицо посмотрело в Космос вперед и в Космос назад. Было одинаково никак. Хотя без бумажного затылка видимость оказалась лучше. Лицо вспомнило, что у его женщины всегда хватало всякой очищающей работы. И стирок. Но существовать вне человека или хотя бы картонной опоры стало печально.
Лицо представило себя женщиной и сказало ее деловым голосом:
— Нужно начать что-то. На что-то осядет пыль и можно будет сделать уборку.
Сразу понадобился стиральный порошок, но не было еще и воды, и не на что оказалось поставить ведро, и не нашлось тряпки.
Лицо со вздохом определило:
— Видимо, сегодня понедельник. Придется начать жить сначала.
И Женщине представилась горячая бесконечность, в которой кипело белье, бурлил, вращаясь вокруг многих осей, малиновый борщ, перед нескончаемой грудой белья накалялся стремительной яростью беспощадный утюг, и урчали мармиты, на которых выпаривались рыхлые пятна сладких груш. Пыль вокруг сна раскалилась и вспыхнула, выплеснув новенький, только еще закипающий Млечный Путь. Белому в черном сразу стало тесно, и пена, медленно вздыхая, начала вздыматься по жерлу и хлынула куда-то вовне.
Навстречу лицу грянуло внезапное дно, утюг зашипел в эпицентре борща,
белье осело хлопьями белой капусты, пыль сбилась в единство горячим паром, и
схлынула Четвертая Вечность, и Пятая, и на исходе Девятой родилась Планета.
3.
Приезжий дышал в коридорном мраке.
Не надо было включать свет, чтобы понять пустоту и что он здесь дышит один.
Ушла.
Ойкнул телефон.
Он побоялся шевельнуть темноту и взять трубку.
Телефон подождал и, вздохнув детски и застенчиво, заверещал на междугородном наречии.
Нет. Там ушедший голос. Он не прикоснется к нему. Он будет терпеть Окраину один.
Рука схватила трубку.
Внутри шумел медленный джаз, похожий на дождь из прошлой жизни.
— И только-то...— опустел мужчина.
Джаз сменился радионовостями свежих перевыполнений. Эфир слегка шипел от всенародного напряжения. Новаторский голос, бодро повествующий о Тоннокилометрах, запнулся о невидимое и раздраженно потребовал:
— Перестаньте дышать мне в затылок.
Человек давно не дышал. Он ожидал продолжения дождя.
— Вы, именно вы! — возмутились Тоннокилометры.
Представился Город, переполненный неосвещенными коридорами, в каждом распахнутый телефон, и около множество мужчин, ожидающих по радиоджазовый дождь, потому что ждать больше нечего. И все дышат в одном молчании.
Конечно, у Тоннокилометров начнется затылок.
— 24-64-51?! — крикнул издали раздраженный голос. Кто-то дополнительный уточнил фальцетом: —В. В.! — Именно! — ехидно удовлетворились Тоннокилометры и в прерванном оптимистическом темпе продолжили про перевыполнения.
Не может быть, вдруг страстно поверил человек в темноте. Не бывает.
В телефонных пространствах потусторонне потянулся сигнал, ушел в бесконечность и не вернулся.
К утру щелкнуло:
— Я нашла твой телефон. Он долго молчал.
Он подумал, что, наверное, молчит очень однообразно, и медленно произнес:
— Я не привез стирального порошка.
Теперь молчала она. Потом вздохнула и объяснила:
— Двушка погнулась, пока падала.
Ее голос слегка раздваивался и утекал куда-то едва слышным эхом.
— Борщ остывает,— пожаловались из эха.— Ты скоро?
Он неожиданно взорвался:
— А как же стирать? И драить? И смог? И форточку не открыть? И дорогу
сквозь стекло не видно?!
После молчания из эха обиделись:
— У меня чисто...— Потом простили: — А в окне все зеленое, и кругом дышит, и громаднющие ходят, медленно. Чавкают ужасно. Тебе слышно? А утром был океан. А еще раньше дождь. Обратный — с земли на небо.
Он задушевно промолчал.
Дождь. Джазовый дождь.
Из эха вздохнули:
— На кухне родился родник. Я все перестирала.
Он дернулся из темноты во вселенную, где все зеленое, и обратный дождь по утрам, и можно чем-то стирать, и вообще, по-видимому, хорошо, но не ему.
— Ой... Заглядывают прямо в окно, представляешь? Теперь уже не громадные, а просто пушистые. И без бородавок. Довольно миленькие! Рычат... Тебе слышно?
— Ты меня разве не бросила? — спросил он, остро сожалея, что спрашивает. Там опять обиделись:
— Я твои рубашки перегладила... Так ты скоро? — Голос оборвался внезапным восклицанием.— Чшш...По- моему, тут кто-то есть.
Он, холодея спиной, и темнотой вокруг спины, и всем коридором, выслушал недлинную тишину до конца. Хотелось отчаянно заорать, напоминая о себе.
В трубку вторглось живое волнение:
— Слушай, они такие талантливые! Разрисовали обои... Ты не мог бы побыстрее?
И следом — пропадающий гул, будто соседи сдвигали допотопный шкаф на Северный Полюс, и приглушенно засквозил дальний голос, которым женщины обычно сгоняют со стола любимых кошек.
Он, предчувствуя, что, согнав, голос канет бесследно, был морально согласен на все.
— Ты где?!
Трубка, пробормотав сдавленные недоразумения, потребовала нервно и немедленно:
— Они строят АЭС, прямо на одеяле, возьми такси!
Щелчок. Мерный гул пустоты. Напряженное дыхание кого-то подслушивающего.
В коридоре слышно, как за горизонтом длится все тот же потусторонний сигнал.
— Ты где?..— слепо повторяет он, надеясь, что сигнал возвратит ему голос вспять. Чудес не бывает, еще думает он. И еще думает: тогда не бывает и самого страшного.— Ты где?..
— 24-64-51? — взвизгнул прямо в ухо бюрократический фальцет.
— Да!! — заорал он.— Нас разъединили!!!
— Ваше время истекло,— объяснили подчеркнуто равнодушно. Этот
подслушивал, понял человек в коридоре. Фальцет, хихикнув, проявился снова, на
этот раз в нем угадывалось довольство: — Четыре миллиарда лет две минуты.
Оплата за счет абонента.
4.
Строить Человечеству понравилось. Когда одеяло оказалось усвоено до дыр и перекопано в прах, Человечество перебралось на стены, потолок и дальше. И последовательно все переработало. Осталась только горячая плита, охранявшая борщ. От борща разгонялся теплый спиральный ветер.
Ощутив творческий подъем, Человечество произнесло хором:
— Да здравствует цивилизация!
И засеяло горизонты железобетоном.
Климат остался мягким.
Взломав землю, взросли Города, от них отпочковались Заводы. Планета съежилась и потянула почву от Городов прочь. Вместе с мягким одеялом уползли травы и деревья.
Поколения производств окольцовывали небо дымами, круги порождали круги, и из Космоса стало похоже, что Планета заросла пнями.
Что утвердилась последняя эра Углов, становилось понятно только вблизи.
5.
— Кажется, вижу! — обманулась однажды большая Семейная Птица. И, выбрав самый щербатый, высокий и острый пень, спикировала внутрь атмосферы.
Кольцо дыма захлестнуло горло петлей и кувыркнуло на крыши Города. Птица, ударившись о Город, упустила из цепких пальцев Яйцо.
Яйцо укатилось, чуть помедлило на краю и мягко съехало вниз, запищав из-под карниза:
— Маа! Я правильно лечу?
Но тут же оказалось поймано и положено в спокойное место.
— Я те полечу! — пообещала Птица. Осмотрелась и горько пожаловалась: — Везде одно и то же!
— Маа, а дальше мы полетим? — Яйцо подпрыгнуло на месте и затрещало изнутри: — Маа, тесно!
— Терпи! — сурово сказала Птица. Правым глазом она посмотрела в небо, а левым — вниз. Наверху собирались в грозу рекламные сполохи и носились стаи телепрограмм. В пропасти под крышей ровно цвели фонари.— Не думала, что когда-нибудь не отличу цивилизации от пня.
— Я ногу натер, мне тут мало! — захныкало Яйцо.— Давай лучше я здесь рожусь?
И оно затрещало скорлупой, пытаясь раздвинуться из пределов в пернатую жизнь, где летают не только в, но и над.
— Нет! — решительно пресекла Птица, прижимая Яйцо трехпалой лапой.— Ты родишься, как положено.
— А где положено?
Птица посмотрела грустно и бездомно.
— Ты было положено в дупле.
— Я тут. А где дупло?
— Нас выселили без предоставления жилплощади.
— А почему ты согласилась?
Птица покосилась в сторону. На крышах напряженно дрожал мир антенн. Антенны напоминали лес.
Ища приюта Яйцу, Семейная Птица придвинула его к своему телу.
— Маа, душно! — пожаловалось оно и вывернулось из конверта крыльев.
Весна фонарей на дне Города тоже напоминала ностальгическое. Птица, обреченно вздохнув, решила попробовать.
— Не скачи,— попросила она и пару раз тюкнула звездным клювом в опору акселеративной антенны, пытаясь согнуть ее сучья в удобную развилку.
Антенна тряхнулась разрядом, включив под крышей здания ближайший телевизор. Ящик торопливо затранслировал итоги шоу-конкурса «Межгалактическая красавица». Человек перед ящиком ничего в межгалактическом не понял, обозлился, что аппарат снова вышел из строя, огрел в сердцах кулаком по полированной лысине и выдернул из сети.
На крыше, не надеясь уже ни на что, потыкали в железное еще. Антенна, оплавившись слегка прогнулась, поглотила пришлую энергию в глубину нижних этажей и погасила непробиваемым стволом клюв космической Птицы. Металл, отозвавшись в вечном птичьем теле тугим звоном, застыл вновь, сверхпроводяще и холодно.
Выключенный экран в жилье под крышей затосковал позывными далекого одиночества.
— Где ты... Где ты... — тосковал неизвестный Разум.— Где?
Сигнал засквозил по Городу. Макушки антенн качнулись внезапным ветром.
На крышах Города, нахохлившись, сидела Мать-Одиночка.
— Маа, у меня чешется! — Яйцо вращалось макушкой вдоль битумных потеков.
Птица остановила вращение лапой и почистила крылом макушечную точку
скорлупы. На скорлупе проступили наливающиеся неоново-рекламным цветом слова:
ЛУЧШАЯ ГАРАНТИЯ ОТ СПИД — ПРЕЗЕРВАТИВ!
Семейная Птица сдавленно охнула, подхватила чешущееся Яйцо в охапку и
нырнула с планеты прочь.
6.
Женщина под крышей прокричала через квартиру:
— Сейчас! Я не могу отойти от кофе!
Двадцать минут назад она пыталась убедить мужа Алика, что за семь лет супружества вполне логично было бы приобрести хотя бы одного ребенка. Два часа муж Алик умело, как на защите диссертации, доказывал, что за семь лет полезно существовал и вообще жил только во внесемейное время, когда изобретал Человечеству вместо морально устаревшего Кирпича — Шлакоблок, и признан везде, но только не дома, и очень хотел бы и впредь не отвлекать свой творческий потенциал.
Сейчас женщина смаргивала на плиту слезы, а из комнаты нетерпеливо, но не слишком громко звали. Может, чтобы сказать то, от чего станет возможно прожить вместе еще хотя бы семь лет?
Она решительно высохла, разгребла для независимого шума кастрюли, убедительно что-то разбив, и вернулась в комнату.
— Ты звал?
В комнате было пусто, настойчиво и печально. Молчал даже телевизор.
— Алик? — встревожилась женщина.— Что случилось, Алик?
Она распахнула спальню.
Муж Алик спал, закрывшись от мира, как носовым платком, ватманом. Чертеж на ватмане бесцветно обозначил лицо.
— Не звал...— удивленно опустила женщина слова в тяжелый мужской сон.
Чертеж шевельнулся выдохом.
Лицо под бумагой спало навзничь, мучаясь во сне тупым напряжением.
— Алик! — испугалась будущего женщина и заглянула внутрь чертежа.
Победный Шлакоблок узнался без труда. «Странно, а я думала, что совсем дура»,— удивилась женщина и поискала в чертеже мировое открытие.
Шлакоблок, перечеркнутый решеткой, остался позади взгляда, постепенно развиваясь в Домоблок, изначально заполненный мебелью, ее людьми и их плоской жизнью. Из множества Домоблоков незатруднительно выросла вертикаль Города, переполненного Человечеством. Иногда вертикаль переламывалась на прямые углы, чтобы прихватить соседне-горизонтальное, и снова взрастала отвесно вверх и отвесно вниз. Наверное, это и было Творческим Потенциалом, не желавшим отвлекаться на бесполезные семейные мелочи.
Ребенок в женщине повернулся прочь от чертежа.
Тогда она позвала негромко, робко и в последний раз:
— Алик...
Хотелось заплакать, но мгновения для этого не нашлось. Она шагнула в небо, где сквозь сполохи и смог политических фраз смутно просвечивало одно неубитое созвездие.
Из слепого экрана сочилось без голоса прежнее. Борщ приварился к кастрюле навсегда.
Где ты?..
7.
Падение было так бесконечно, что стало казаться полетом вверх. Время не приближало конца.
Минуты лениво стекали вдоль здания. Окна, мелькая цветным пунктиром, стремительно съезжались вверху в незримую точку.
Женщина отвернула от них падающее лицо и направила тело вниз. Волосы отстали назад опоздавшим взмахом. К городу подступила осень, скользнув по щеке памятью о горьком листе, летевшем к асфальту и вторник, и среду, и четверг. Недели кончались, лист падал и падал, пока снег не прижал его к земле.
«Это покой, и сейчас рассыплется холод и снег, и полет сожмется в последнюю точку.— Все понималось легко.— И точка окажется больше, чем вся жизнь до нее».
Но сосущая бездна под телом не кончалась ничем.
Что-то снова становились неисправимо. Женщина поискала на дне планеты свою точку. Точка стремилась прочь с той же скоростью, с какой женщина опускалась к небытию. Пунктир окон не иссякал.
«Что-то успело переродиться,— осознала женщина новую неизбежность.— Я не достигну ни неба, ни земли, а пролечу все насквозь, и изнанка Планеты продолжится этим же домом».
И сразу стало понятно, что Здание, торопясь окнами вверх, стремительно достраивается Домоблоками к центру Земли.
Запыленное созвездие не приближалось. Полет становился бессмысленным.
«Я так никогда не прекращусь»,— посожалела женщина и, зажмурившись, попыталась закончить себя, и в себе — безумный видимый мир.
В зажмуренных глазах Космос стал внезапен и близок, и увиделись чужие дальние крылья. Опираясь на пустоту, белая Птица медленно уносила Яйцо.
«Вот как надо!» — поняла женщина.
Но так, как надо, уже не успела, сознание раздвоилось, и она родила над
Городом мальчика.
8.
Двое, чтобы поверить, что счастье — совместно, обняли друг друга. Замерев в неподвижном углу подоконника, они смотрели в бездонное небо, которое отражало столь же бездонно сияющий Город. Мужчина мечтал сказать девушке величественное, с чего стало бы сразу возможно объяснить любовь и семью.
Мужчина нашел:
— Мы отражаемся в мире.
И остался доволен — прозвучало величественно в достаточной степени.
Между верхом и низом уплывали в горизонт окна. В каждом ожидало счастья по два человека. Реклама, играя, множила миражи.
— Сейчас нас видит все Человечество,— продолжил мужчина. И, чтобы девушка не заскучала, вовремя добавил: — Как неоновы твои волосы!
Реклама остановилась напротив огненными нагими словами:
СЧАСТЬЕ СЧАСТЬЕ СЧАСТЬЕ
Через миг счастье рассыпалось в созвездия. Потом вспыхнуло новое:
ПЛАНЕТА — НАШЕ ОБЩЕЕ ЗДАНИЕ
Мужчина обрадовался знамению:
— Мир бесконечен, как Здание. И разумен, как Здание.
Девушка тоже хотела семью и если получится, то и любовь, и поэтому согласно кивнула вещам, столь очевидным. Она чуть отстранилась от лозунгов, обняв плечи оконным проемом.
Небо объявило:
ТРУД — МЕРА ВЕЩЕЙ
— Смотри, как прямо во все стороны и в угол комнаты легко входит угол стола, и на стул я тоже сажусь углом. Нам всегда удобно.— Он засмеялся словам в небе и девушке рядом.— Я тоже придумал, послушай: КАЖДОМУ ЧЕЛОВЕКУ КОМНАТУ, НОКАЖДОЙ КОМНАТЕ ДВА ЧЕЛОВЕКА. Как думаешь, там, наверху, примут? — Неуверенная улыбка в ответ продолжила в нем фантазию: — У нас появится дополнительный Призовой Выходной Для Двоих. И абонемент в Комнату Развлечений.
Двое помолчали, наблюдая небесные слова.
— Ты меня любишь? — спросила девушка. Мужчина обрадовался простому вопросу:
— А в углу поставим кульман. Я придумаю что-нибудь сверхчеловеческое, и мы уедем в Призовой Отпуск на Нижний Этаж.
— Кроватке в углу будет удобнее,— чтобы сообщить о главном, не согласилась девушка.
— Кровати,— поправил обещающий сверхчеловеческое.
Широкая кровать была бы кстати. Он даже согласен передвинуть будущий кульман в новое место. К окну, например.
— Кроватке,— мягко настояли рядом.— Мы положим туда своего Человечка.
Мужчина нахмурился. Он не предполагал Человечка. Лучше оставаться всегда одному вдвоем с женщиной. И с кульманом, если получится. От женщины возможно уйти. Третий рядом свяжет.
Но к нему прижались доверчиво, будто навсегда. Захотелось отстраниться, чтобы стало не так совместно, но девушка, украв от его тела ладонь, накрыла ею мягкое в своем животе.
Мужчина решил: пусть останется. Хотя бы сегодня. Нельзя всю правду про себя сказать сразу. Правильнее — постепенно. А мягкое тепло пусть ладонь не замечает. Он знает, что там — нет. Девушке кажется. Сегодня такой день, когда может казаться. Но мир обязательно изменяется в правду. Которая наступит завтра.
А сейчас она дышит им, как верой, и он чувствует, что жив не напрасно.
— Хочешь на Крыши? — предлагает он.
На Крышах шумят антенны. Скользит бледный туман. Стволы мерцают влажным металлом. Туман пахнет медленной тайной. Марево. Крыши испаряются в небо.
И она шагнула в туман, как в небо. Подставила руки под пыльный протуберанец. Протуберанец лизнул. Для человека позади — ее жест мучителен, от него хочется пить, много, и не из клейких пакетов. Внутри медленно разворачивается сосущая тревога.
Я люблю, падает внезапно сердце. Я боюсь.
Крыши — поэтому, утверждает в себя человек. Никто в Здании не хочет добровольно остаться один. И здесь пусто. Только влюбленные, а их всегда двое. Они здесь одни, но — временно, потому что друг для друга. Традиция Крыш сохраняется для каждых Двоих. Все в Здании знают — Антенны скрывают привидения. Но привидения не совершают зла над Двоими. Они мешают только тем из людей, которые живут не так. Навстречу Нетаким из теней проступает Что-то. Но это потому, что Нетакие живут в одиночку.
Нетаких — единицы, успокоил себя человек. И вечер не оставляет теней. И сомневаться неправильно. Он уже выходил на Крыши. Когда любил в первый раз. И приведений не было.
Да, но та женщина шагнула от человека в окно. Она оказалась Нетакой, хотя не встретила привидений.
Двое идут по лесу Антенн. Девушка перебирает попутные узкие прутья. Мужчина сзади тревожится, пытаясь понять, почему от подобных движений хочется плакать. Ниже, в Здании, от пальцев пробегают по телеэкранам помехи, но в волнах помех трагичного нет. Он это знает. Он — инженер, выращивающий Антенны. Уважаемая, хотя и распространенная профессия.
Узкие пальцы легко, невесомо прикасаются к железу. Инженер вычисляет их траектории, моменты касания, теплообмен металла и кожи — в чем же боль? Математику теснит острая тревога.
Завтра мир переменится, надеется он. Он перетерпит сегодняшние, сквозящие в душе Крыши.
Под устаревшей, но самой развесистой Антенной Двое сели на горячий, твердотекучий гудрон.
— Чего тебе хочется? — Он расправил возникшие плечи. Сегодня возможно все. Сейчас она попросит, чтобы он стал близко, и тревога уйдет.
Девушка молча смотрит в квадратные уровни единственного леса. Из вершин, исказив миражи, дохнул горячий ветер. Запах лесного пожара. Где-то — далеко— искрит замыкание. Следует спуститься в рубку. Но это не его работа. Пожар далеко. Пусть успеет кто-нибудь другой.
— Чего тебе хочется? — заторопился он. На его голос отозвались:
— Тебе не кажется, что эти углы множатся сами собой?
Мужчина вздрогнул. Он думал, что девушка рядом любуется бликами реклам вдоль тумана. Или гадает по перевернутым миражами словам. Но у него спросили неожиданное, совсем не близкое к любви и семье.
— Ты веришь, что прямое приносит счастье? — Резонируя тревогой, она на чем-то настаивала. Инженер покровительственно повторил школьное:
— Прямое легко и логично.
Зародилось молчание. Он деликатно напомнило предстоящем общем:
— Почему ты о ненужном?
— Я никогда не видела, как растет Здание.
Женщина всматривалась в Крышу. Мужчина вдруг осознал, что мир под ним подвергается сомнению. И постарался убедить:
— Но этого не знает никто.
— Оно растет само. Смотришь вверх, чтобы увидеть, что нового написано на небе, а над тобой увеличилось вдвое. Смотри — провалилось до самого скелета земли. А может, земли никогда не было и оно стоит само на себе?
— Ну, это ересь,— пожал плечами в человеке инженер. В ответ глянули незнакомо, и он поторопился пообещать: — Мы построим кульман, и я изобрету лучший в Здании Угол. И назову твоим именем.
Будущая жена не обрадовалась. Будущее сжалось под его ладонью. У мужчины в ответ что-то снова потеснилось в груди.
От вопросов простое вырождается в сложное, и это плохо, потому что сложности уводят в мир, где не бывает углов и потому нет начала координат и линий опоры. Если она права и Здание было всегда и растет, не имея опоры, то он, инженер, не посмеет подобное объяснить. Такой мир страшен, и потому его нет.
Все просто: девушки до семьи другие, чем потом. Чтобы мужчина не ушел далеко — боятся чего-нибудь. Он услышал шорох в душе — тревогу сменила внезапная радость. Глупая, он же рядом, зачем бояться. Он инженер. Разберет, вычислит, отремонтирует в норму любое. А непонятное не стоит усилий.
Он погладил напряженное страхом плечо. Он любит и желает ей простоты. Он повторил терпеливо:
— Углы — это теплые стены. И горячая вода. И свет, когда захочется тебе или мне.
Он старше дважды и обязан объяснить все, во что верит.
Он объяснил:
— Угол — когда каждый близок каждому, и ты всегда не один, потому что за спиной через стену тоже спина, а когда хочешь лицо, можно оставить на плите закипающий кофе, шагнуть в соседний угол сквозь стену, где живут такие же, как ты, и потому там родное не меньше. И ты вернешься к плите раньше, чем кофе от тебя убежит.
Он обещал:
— У нас будет восемью восемь своих углов. Кульман, и кофе, и соседи за стенами.— Он вспомнил теплое под ладонью — в память руки толкнулось живое.— И Человечек, если ты захочешь.
Женщина развернула к нему ждущее лицо.
Значит, он говорит правильно, обрадовался он.
Но лицо смотрело словно из-за стены. Словно в кровати, отвернувшись от собственной женщины, он толкнулся взглядом в ту, которая за обоями. Которая не его, но смотрит от мужа прочь и потому видит другого.
И вдруг показалось, что объяснил страшную неправду за истину, и женщина — настоящая, рядом,— поверила. И это хуже всего.
Мужчина понял, что болен любовью больше, чем нужно для счастья, и отвернулся в сторону, взамен обняв крепче.
— Правда, что в Крышах живут привидения? —спросила она, ища в нем мучительно близким лицом.
Когда она так, в нем снова хорошо. Он больше не может смотреть в глубину себя. Зато может уберечь пиджаком.
— Здесь чистый лес,— соврал он, стараясь не ощущать далекого запаха замыкания.— И бродят только сигналы телепрограмм. Здесь не случается ничего.
— Не случается...— повторила она эхом в близкую точку.
Он проводил ее взгляд до конца. Там сидело.
Маленькое.
Маленькое увидело два взгляда сразу и заплакало навстречу, качаясь на узких ножках.
Кто из них Нетакой?!
Он вскочил, чтобы уничтожить привидение кулаком и сохранить рядом норму, но женщина, протянув к привидению руку, произнесла странное:
— Кис-кис...
— Не смей! — крикнул в мужчине ужас.
Но Кис-Кис, обрекая одного из Двоих, шагнуло ей прямо в пальцы и зашумело. Тихонько, как маленький приборчик. Женщина спрятала его под одежду, и мужчина видел, что Кис-Кис проползло сквозь слишком просторный лифчик к животу и там свернулось в тоненько тарахтящую кучку.
Осторожно придерживая свернувшееся у живота, она позвала:
— Пойдем? Ему тепло. И он будто внутри.
Двое шли молча. Мужчина надеялся, что ЭТО потеряется по дороге, и нарочно вел девушку по самому краю Крыш.
Не потерялось.
Значит, Нетакая — она, думал он, стараясь не смотреть ей в живот. Но около двери в жилой блок все же спросил:
— Зачем нам?
Девушка подумала и объяснила совсем другое:
— Когда я его назвала, мне показалось, что страшно уже не будет.
— А что это — то, как ты его назвала?
— Кис-Кис? Не знаю. Маленькое. Как Человечек.
Он постарался, чтобы им было хорошо в углу, где завтра встанет кровать. Даже с Кис-Кис было хорошо. Кис-Кис почти не мешал, лежал где-то в ногах и все так же потрескивал.
Мужчина сделал вид, что привык, и сказал ему:
— Кис-Кис.
Ему затрещали громче. А рядом доверчиво улыбнулись.
Ничего. Будет завтра, уже скоро. Будет утро, и они Семьей шагнут из Блока на Завод, девушка и шум производства поглотят друг друга навсегда, и Завод возвратит ее нормальной уставшей Женой, такой, как должно,— женщиной для порядка и покоя. Чтобы оставаться Семьей, они станут возвращаться в покой и порядок, но главное будет там, на Заводе. Там — во имя будущего — все Человечество, там язык единого, пригнанного к частицам людей труда, и все друг друга видят легко и прямо.
Без слов.
Без вопросов. . .
Она шагнула к окну. На уставшем и чуть опустевшем лице мелькали блики
утренних лозунгов:
БЛАГО ОБЩЕСТВА — БЛАГО КАЖДОГО
Мужчина следил, неловко поджав ноги, чтобы не коснуться голым Кис-Кис.
Сверху обозначили каждодневное:
ТРУД — МЕРА ВЕЩЕЙ
— Человечек...— позвала женщина тихо и куда-то. И сделала резкое движение, будто решила взлететь.
— Только не так! — замер он.— Не удержу! Так не надо!
Это было, было уже. Он больше не хочет такой жены.
Но эта женщина не улетела. Удивленно засмеявшись, развернулась в комнату с голым на руках.
— Он падал мимо, а я успела. Теперь у нас много, теперь у нас есть почти все!
Она чему-то смеялась, прижимала голое, маленькое, человеческое, с
ненастоящими ручками-ножками, к себе.
Это было преждевременно. Он предпочел бы обычный способ, но изменить сейчас он ничего не сможет. Остается просто не спорить. Личное время уже истекло. Мера вещей — труд. Она вернется другой.
Двое вошли на Завод, держась за руки, и раскололись Проходной порознь.
Мужчина обернулся. Ему хотелось запомнить, пока она не вернулась. Не
хочу! — рванулась в нем кривая внезапная
боль. Но Завод уже поставил боль вместе с человеком в рабочий угол и вскипел
запахом высокоразвитой техники. Завод обступил углами широких окон и бодрыми
словами Неба.
ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ИСТЕКЛА,—
напомнило Небо Человечеству. Разлился приятный повсеместный свет: ОБЩЕЕ
ЗДАНИЕ — ОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ. Человека прокололи гражданственные ритмы совместных
усилий. Грянул порядок.
Глубоко под Крышами девушке показали участок, первый и на всю жизнь.
Пыльный металл. Отсеявшееся бесплодное электричество. Цикличность. Пути, удобные механизмам. Нормы. Ритмичное согласие. Общий язык труда.
Запах цеха показался приятен. Она вдохнула его целиком.
К вечеру двое встретились у своего блока. Мужчина принес легкую складную кровать.