Повесть-легенда
Предисловие переводчика.
Эта объемистая рукопись была найдена 22 октября 1500 года в архиве
магистрата города Женевы. Принадлежит она, по всей видимости, руке доктора
медицины Арнольда Энке, который по праву считался одним из самых достойных и
благочестивых городских жителей и оказал городу поистине неоценимую помощь во
время частых эпидемий, в особенности эпидемий чумы. Несмотря на то, что судьбой
доктору Энке была отпущена долгая жизнь, свою кончину он встретил не в постели.
Он умер в 1419 году, помогая страждущим во время очередной эпидемии,
заразившись холерой в бараке города Берна, куда поехал, повинуясь зову
врачебного долга и христианской совести. Последними его словами были: «Ave
Crux, triumphator, victoria Christi, gloria christiani».
Предлагая вашему вниманию перевод его записок на русский язык, мы
позволили себе в некоторых местах поправить тяжеловесный старинный стиль
оригинала, внеся долю динамики и приблизив изложение к тем образцам, которые
более привычны современному читателю.
В остальном текст рукописи сохранен практически без изменений.
Женева - Москва, октябрь 2000 г.
Глава 1.
ГОД ЧУМЫ
Все мы живем под небом
Божиим, и наша жизнь и смерть находятся в руке Господа. С этим никто не спорит,
но, как мне иногда кажется, люди до того привыкли к этой мысли, что
просто-напросто перестали о ней задумываться. Никто с нею не спорит, но,
получается, никто о ней и не помнит. Люди живут себе и живут, а когда
кто-нибудь из них умирает, остальные говорят: «Бог дал, Бог и взял, все там
будем», - и продолжают себе жить дальше, как будто их минует чаша сия. Всерьез
пугает людей только смерть безвременная, но и о ней предпочитают поменьше
вспоминать, говоря по этому поводу: «От судьбы не уйдешь».
Между тем я твердо знаю, что
в этом деле от нас самих зависит гораздо больше, чем многим из вас, вероятно,
кажется. Мне было двадцать лет, когда Господь по Своему милосердию изволил
открыть мне это, и это так же верно, как то, что сейчас мне восемьдесят восемь,
а на дворе у нас тысяча четыреста шестнадцатый год от Рождества Христова.
Это произошло шестьдесят
восемь лет назад, и был тогда Год Чумы. Впрочем, лучше рассказать обо всем по
порядку.
Родился и вырос я здесь, в
Швейцарских Альпах, в деревне Рундшау округа Рундшау кантона Шварцвальд.
Деревня наша считается окружным центром, поэтому у нас есть главная площадь,
приходская церковь и ратуша, как в настоящем городке. Конечно, Рундшау все-таки
не городок, а деревня, и довольно маленькая, а центром округа ее сделало только
то, что остальные деревушки в окрестностях еще меньше, хотя их довольно много.
В пору моей молодости жителей в Рундшау насчитывалось едва под триста человек,
да и теперь их немногим больше. Между прочим, могло бы получиться и так, что
сейчас здесь не было бы ни единой живой души, только Господь нас миловал. Но
извините, кажется, я забегаю вперед.
Рундшау лежит у
северо-восточных отрогов Альп, можно сказать что в горах, хоть до настоящих гор
от нас далеко, и летом нужно пройти около двух десятков лиг, чтобы достичь зоны
снегов. А мы находимся в луговой зоне, где природа по милости Господней богата
и щедра: великолепные пастбища, буковые и грабовые леса, в которых полно дичи,
речушки и водопады с невероятно чистой, вкусной и очень холодной водой. Деревня
расположена примерно посередине между горным районом, где есть только овечьи
фермы, и долинами, где выращивают пшеницу и разводят коров. Дорога, соединяющая
мелкие долинные деревушки, высокогорные хутора и город Линц в соседнем округе,
проходит аккурат через Рундшау, так что куда бы ни направлялись жители округа -
на войну или, к примеру, на ярмарку - им так или иначе придется пройти через
нашу деревню. Мы как ключ, который замыкает спуск в равнинную часть немецкой
Швейцарии, и если по ту сторону Альп все дороги ведут в Рим, то в нашем округе,
с трех сторон окруженном горными кряжами, все дороги ведут в Рундшау, из
Рундшау в Линц, и только из Линца уже в Рим.
Ну и, конечно, все обратные
дороги сходятся в Рундшау же. Не случайно в тот год жители зачумленных областей
хлынули именно к нам... Впрочем, снова я обгоняю собственный рассказ.
Итак, я родился в тысяча
триста двадцать восьмом году в Рундшау, и происходил из семьи добрых христиан.
Добрые христиане - известно ли вам такое племя? До той самой эпидемии чумы
большинство жителей нашей деревни относило себя к «добрым христианам» и
полагало, что «добрый христианин» - это тот, кто каждый Божий день, с
понедельника по пятницу, в поте лица зарабатывает хлеб свой насущный, каждый
вечер, с понедельника по пятницу же, пропивает заработанное в корчме, по
субботам колотит жену, а в воскресенье отправляется в церковь, где слушает
мессу и причащается Тела Христова. Иными словами - тот, кто «не крадет, не
убивает, а живет, как все». То есть опять-таки, как и в случае с жизнью и
смертью, большинство людей предпочитает особенно не задумываться, в чем же
заключается истинное христианство. Людям, в общем и целом, свойственно считать,
будто богоугодная жизнь и та жизнь, к которой они привыкли с рождения, суть
одно и то же. Но в тысяча триста сорок восьмом году от Рождества Христова в
наши земли пришла чума, и произошли события, которые научили людей в деревне
Рундшау понимать многие вещи совсем по-иному.
Теперь я задумываюсь: с
помощью каких же именно событий милостивый Господь благоволил даровать нам это
понимание? Можно было бы сказать, что чума, будучи наказанием Господним,
повергла наши души в трепет, и страх Божий, как говорится в Библии, явился
началом премудрости. То есть Бог пожелал наказать детей Своих, дабы таким
образом наставить их на путь истинный. Так обычно говорят ученые клирики, и
люди, в большинстве своем, с привычной легкостью принимают их слова на веру.
Однако мне кажется, что это ответ слишком простой, и даже, да простятся мне
такие дерзкие слова, несколько несправедливый по отношению к нашему
милосердному Господу. Я сын шорника, но мой самый закадычный друг с детских лет
пас овец, а я не раз помогал ему в этом деле и неплохо знаю правила,
необходимые для того, чтобы управляться со стадом. Применять одни только
наказания недостаточно, а чаще всего вредно. Овцы сами начнут слушаться вас, но
не раньше чем хорошенько вас узнают, причем узнают с хорошей стороны. Тогда вы
сможете водить их, почти не пользуясь длинным пастушеским посохом, а лишь
командуя голосом или играя в рожок. Однажды две наших овцы потерялись, и мы с
Лотаром (так звали моего друга) нашли их только под вечер, в маленьком
отдаленном ущелье. К тому времени бедняжки сами сообразили, что попали в беду -
они метались по траве и тревожно блеяли. Лотар поступил как настоящий добрый
пастырь: не стал стегать их кнутом. Он бегом сбежал в ущелье, окликнул овец, а
когда они, обрадованные, бросились к нему, стал обнимать каждую, целовать им
мордочки и шептать в уши ласковые слова. Обратно к стаду мы возвращались не
оглядываясь, несмотря на сумерки. Овцы бежали за нами так неотступно, как будто
бы мы тащили их на аркане, хотя, честное слово, никакого аркана не было.
Так вот и в отношении нашего
всеблагого и милосердного Господа я думаю, что Он - добрый Пастырь. Это я
отвечаю тем, кто говорит, будто манна небесная изливается на нас в виде грома и
молнии. Так тоже бывает, но не обязательно так. Иначе для того, чтобы приблизиться
к Богу, нам приходилось бы постоянно навлекать на себя все казни египетские.
Мир сей - юдоль скорбей, но иного человека и скорби ничему не учат, а у Господа
есть множество способов вразумить нас, грешников, не прибегая к гладу и мору.
Вот почему чудо в деревне
Рундшау округа Рундшау кантона Шварцвальд объясняется, с моей точки зрения, не
эпидемией чумы, а чем-то другим. В первую очередь, конечно, неизреченной
милостью Господней. Но во вторую очередь - и в этом я твердо убежден - сильным
и искренним желанием жителей Рундшау, их любовью к Богу, их раскаянием в
собственных грехах. Мы, как те заблудившиеся овечки, испуганно блеяли в
сумерках, и были услышаны. Господь приблизился к нам, обнял, нашептал на ушко
ласковые слова. Многим из нас оказалось этого достаточно, чтобы, как говорится
в книге Псалмов, научиться ходить по путям Его. Да, это было великое чудо...
великое. Мне восемьдесят восемь лет, я видывал многое на своем веку, в том
числе и чудесное... Но и тогда, и теперь я считал и считаю, что самое великое
из чудес Господних - это чудо, когда изменяется человеческая душа.
И всякий раз, когда я вспоминаю
испытанное нами потрясение, мне приходит в голову, что решительно ничто из
произошедшего в тот год в округе Рундшау не было случайным. Ни эпидемия чумы с
ее полным ужаса воздухом, с повозками беженцев и трупами на дорогах, ни страх и
растерянность каждого из нас, ни крах самоотверженных усилий лекарей, не
сумевших остановить шествие смерти, ни безумная идея пастора Теодора Рихмана, в
конечном итоге спасшая нашу деревню и весь округ. Все события того года, все
произнесенные слова и совершенные поступки удивительным образом сплелись в одну
неразрывную цепь, предназначение которой было - прославить благословенное Имя
Божие и явить превосходящее всякое разумение милосердие Христово. Однако если я
пытаюсь глубже проникнуть в эту чудесную взаимосвязь явлений, чтобы понять, что
же с чем и как было связано, то трепет охватывает душу, и в смущении отступает
мой бедный ум. Дивны дела Твои, Господи!
Поэтому все, что мне
остается нынче - попросту рассказать вам, как было дело.
Чума объявилась неожиданно,
и первое время мы даже не понимали, что это такое. Накануне Года Чумы, зимой, в
небе по ночам видели чудесное знамение - хвостатую звезду. У нас в Альпах, где
небо поближе к земле, ее было видно особенно явственно, хоть и не очень долго.
Зловещее видение объявилось перед Масленой неделей и исчезло к концу Великого
Поста - как будто какой-нибудь ангел гнева обронил в небе свою ангельскую
метлу, а потом вернулся и подобрал. Старики сразу сказали, что следует ожидать
какой-то небывалой беды - войны или, может быть, моровой язвы. И хотя люди
тревожились, пока комета висела над их головами (кое-кто сгоряча даже разглядел
вокруг ее хвоста человеческие черепа и буквы Dies Irae, «День Гнева»), - стоило ей покинуть наши небеса, как все постепенно
успокоились. Наступила сначала Пасха, потом лето, полное забот и трудов, и о
грозном знамении словно бы позабыли.
Знали бы вы, сколько раз мы
поминали его потом, когда началась чума! Но это было уже тогда, когда бедствие
застало нас врасплох, и, казалось, ничего невозможно изменить. Как обычно, люди
задним числом вспоминают, что были загодя обо всем предупреждены.
До тех пор ничего подобного
не было в наших краях, да и в близлежащих странах тоже. Старожилы помнили
эпидемию холеры 1297 года и моровое поветрие 1300-1301 годов, унесшие многие
тысячи жизней. Но ни один из стариков, даже приводя на память рассказы своих
дедов, не мог вспомнить ничего, что было бы подобно этому новому бедствию.
Сразу стало ясно, что нас постигло не что иное, как кара Господня, посланная на
землю в наказание за грехи человеческие.
Позже, много лет спустя, я
узнал кое-что о чуме и о том, что ее вызвало. Говорили (и я весьма склонен
этому верить), что чума пришла вместе с теми из генуэзцев, что держали далеко
на восточных морях крепость Кафу - военный и торговый форпост Европы на границе
с землями русских князей и турецких султанов. В 1347 году великий голод
обрушился на обитавшие в тех краях племена кочевников, и генуэзцы
воспользовались им, чтобы за бесценок скупать у этих народов их собственных
детей, перепродавая их втридорога в рабство - кого в Турцию, кого в Египет, а
кого - в Магриб и мавританскую Испанию. Без сомнения, это было великое
злодеяние в очах Божиих, и возмездие не замедлило прийти. О предприимчивости
торговцев Кафы узнал император монголов и страшно разгневался, ибо несчастные
кочевники были его подданными. Огромное войско тут же осадило Кафу. Крепость,
однако, была неприступна, а генуэзцы держались храбро и были уверены в
несокрушимости своей твердыни. Но Господь судил иначе, и в осажденном городе
неожиданно вспыхнула чума. Кафа была немедленно сдана, оставшиеся в живых
генуэзцы бросились домой, в Европу, но уже было поздно: эпидемия шла за ними по
пятам.
Первыми пали портовые
города. Не успели первые корабли из Кафы пристать к итальянскому берегу, а чума
уже бушевала в Константинополе и Сицилии. По дорогам двинулись потоки беженцев,
распространяя очаги смерти по всем землям и странам. Спасения от чумы не было.
Человек вначале чувствовал легкое недомогание, которое вдруг сменялось страшным
жаром, ознобом и слабостью. Под мышками, в паху, на горле и сгибах локтей
вспухали твердые желваки, на лице появлялись темные пятна, открывались кровохаркание,
понос и рвота, и несчастный в течение двух-трех дней сходил в могилу. Как позже
справедливо предположил Иоганн Хольтофф (самый образованный человек в нашей
деревне, окончивший Болонский университет, а потому одновременно занимавший
должности мэра Рундшау и окружного судьи), чума поражала каналы лимфы, которая
вместе с кровью и желчью составляет соки человеческого тела.
Такова внешняя сторона
событий. Но было бы неправильно видеть во всем только ее. Видите ли, все
совершается по воле всемогущего Господа. Эпидемия пришла, поскольку так было
суждено Святым Промыслом, когда мера наших грехов превысила всякое разумение, а
мера нашего покаяния едва ли покрывала тысячную часть из них. Господь вовсе не
спешит с воздаянием, но когда люди начинают думать, будто воздаяния не бывает
вообще и можно жить во грехе вечно, милосердный Господь вынужден вмешаться и
напомнить нам, что нет ничего вечного на земле, а вечно только Его правосудие.
И это справедливо, ибо, с моей точки зрения, лучше без покаяния умереть от
чумы, чем прожить без покаяния сто лет в почестях и достатке. Люди почему-то
постоянно сбрасывают со счетов предстоящую нам вечность, а этого делать отнюдь
не следует.
Итак, чума свалилась как
снег на голову, и никто не знал, как с нею бороться. Медики как могли старались
смягчить страдания умирающих, и сами становились жертвами эпидемии. Властители
приказывали войскам перекрывать дороги, чтобы никто не мог выйти из зараженных
районов, но беженцы проходили по лесам и горным перевалам, чума
распространялась все дальше и в конце концов добиралась до дворцов властителей,
пожирая тех вместе с семьями. В один год Европа лишилась десятков знатнейших
фамилий. Ни титул, ни духовный сан, ни толщина кошелька не могли защитить от
свирепой напасти, и, может быть, впервые от сотворения мира наступил момент,
когда великие совершенно сравнялись с малыми. И царь, и нищий равно трепетали
перед небывалым шествием смерти, и оставались перед ней равно беззащитны.
Наша Швейцария лежит вдали
ото всех морей, так что нас долго не касалось бедствие, которому подверглись,
как я уже говорил, прежде всего торговые города на взморье. Лишь к концу 1347
года в Линце появились смутные тревожные слухи, но затем события развивались
лавинообразно. «Генуя вымерла», - доносились пугающие вести. «Падуя вымерла».
«Чума в Пьемонте». «Герцоги Флоренции перекрыли границы, чтобы не допустить
чуму», - и все-таки чуть позже: «Чума во Флоренции». «В Провансе герцог де
Монморан приказал сжечь зачумленный город вместе с жителями». «Чума в
Бургундии». «Чума в Ломбардии и Париже». Раз уж добралось до Парижа, рассудили
наши конфедеративные власти, то вскоре должно пожаловать и к нам. Летом 1348
года Конфедерация закрыла границы, и почти сразу же произошла вспышка чумы в
Лозанне. Мы опоздали.
Шварцвальд по сравнению с
прочими все же оставался в выгодном положении, поскольку с тыла его подпирали
Альпы, а от пораженных эпидемией государств отгораживал «буфер» из других
кантонов. Если уж нам суждено было разделить общую участь, то в последнюю
очередь - однако очередь наша быстро приближалась. К началу сентября пришли
известия о чуме в Цюрихе и Берне, затем в кантоне Женева. За несколько недель
эпидемия распространилась на Люцерн, Ури, Швиц, в середине сентября пали
Унтервальден и Базель. Те из наших односельчан, кому случалось в это время
выезжать за пределы округа, рассказывали, что дороги запружены беженцами, а
кое-кто видел даже трупы вдоль дорог, хотя и не мог с точностью определить,
погибли ли эти люди от чумы или же просто от истощения в пути.
К середине сентября первые
беженцы появились и в Рундшау. У нас, правда, они не останавливались,
пробираясь дальше в горы, точно рассчитывали скрыться от гнева Господня на
отдаленных альпийских хуторах. В основном это были те или иные родственники
тамошних жителей, но попадались и чужаки. И вот однажды судья Хольтофф,
поехавший в Линц по какой-то казенной надобности, вернулся обратно с
почерневшим лицом и сообщил дрогнувшим голосом:
- В Линце чума.
Глава 2.
БЕЗУМНОЕ
ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПАСТОРА РИХМАНА
Мне уже восемьдесят восемь
лет, но память моя остра, и я прекрасно помню многое из своей жизни. А уж тех
событий, о которых я рассказываю сейчас, мне не забыть, пожалуй, до самой
смерти - настолько ярко и точно они впечатались в мою память. Если вам случалось
повстречать на своем пути людей, переживших некогда смертельную опасность, вы,
может быть, заметили, что они иногда говорят: «Я дважды родился», - имея в
виду, что первое рождение произошло при их появлении из утробы матери, а второе
- в тот день, когда милостивая рука Господня избавила их от неминуемой гибели.
Можно сказать, что деревню Рундшау в кантоне Шварцвальд в 1348 году от Рождества
Христова тоже посетило второе рождение, что не могло не оставить следа в жизни
как самой деревни, так и ее обитателей. Но, пожалуй, не это понятие лучше
передает смысл событий. Из уст духовных особ мне приходилось слышать иное
выражение, и оно вызывает в моем сердце неизменный отклик. Для того, о чем я
вам рассказываю, это выражение, наверное, самое точное: «рождение свыше».
Однако вернемся вновь на
шестьдесят восемь лет назад.
Буквально на следующий день
после известия судьи Хольтоффа поток беженцев прекратился. Кто-то из сельчан
съездил на разведку и выяснил, что за ночь кордон кантональной гвардии
расположился на дороге Линц-Рундшау, оцепил близлежащие леса и преградил всякий
въезд и выезд из нашего округа. Если вы помните, попасть в округ можно только
таким путем, а с трех остальных сторон мы окружены горами. Теперь в устье,
образованном альпийскими отрогами, стоял вооруженный отряд, закупорив нас, как
пробка закупоривает бутылку. Это называется карантин, и если бы была на то воля
Божия, карантин позволил бы нам переждать чуму без всякой опасности. Однако
Господь судил иначе.
Я вспоминаю разговор моего
отца с матерью, который довелось мне услышать в один из тех дней. Мать плакала
от страха, а отец, казалось, думал о чем-то своем. Вдруг он сказал:
- Не нравится мне все это.
Такое бедствие, а мы сидим тут, отгородившись от всего мира, и стараемся спасти
свои шкуры.
- А что еще, по-твоему, делать? - всхлипывая, возразила мать. -
Может, ты хочешь пойти в Линц, чтобы вместе со всеми схватить эту заразу? Не
пущу, и не думай, и кордоны тебя не пустят, хвала Пресвятой Деве!
Отец, вопреки обыкновению,
не прикрикнул на нее. Только посмотрел долгим взглядом и вздохнул.
- Если бы я знал, что
делать... Просто сидеть вот так, как кролики в норе, уже мочи нету. Столько
людей умирает! Господи, что же делать, смилуйся над нами, грешными...
Последняя неделя сентября
прошла спокойно: ни беженцы, ни тревожные слухи не могли проникнуть через
кордон. В Рундшау уже начали надеяться, что беда минует нас стороной. Но не
тут-то было. Первого октября по тропинке, ведущей из Вальдхайма - небольшого овечьего
хутора высоко в горах - прибежала Берта Целлерман, жена охотника Целлермана,
который нередко захаживал к нам в деревню. Она казалась совершенно обезумевшей:
косынку потеряла по пути, волосы и одежда растрепались. Берта что-то несвязно
выкрикивала и то и дело срывалась на плач. Мельничихе, мамаше Биттнер, с
большим трудом удалось ее успокоить, и тогда, в промежутках между сдавленными
рыданиями, жители Рундшау услышали то, что повергло всю деревню в состояние
немого отчаяния.
В Вальдхайме чума.
Началось все десять дней
назад, когда на хутор, насчитывавший три двора и шестнадцать душ населения,
прибыла кибитка, а в ней семья из трех человек - дальние родственники
Целлерманов, спасавшиеся бегством из зачумленной Женевы. Охотник Целлерман дал
им приют. Спустя три дня он сам, двое его сыновей (я знал обоих - звали их Курт
и Клаус, Клаус был моим ровесником), а также все трое приехавших лежали в
чумном бреду. Первым умер охотник. Еще через день чума перекинулась на оба
других двора, а в конце той недели, которая так спокойно прошла в Рундшау,
вдова охотника, почти что тронувшись умом от горя, бросилась бежать вниз по
тропинке, навсегда покинув родной хутор, успевший за последние дни обзавестись
двумя новыми могилами. За спиной у Берты выли собаки, в ужасе блеяли
некормленные и недоенные овцы, но она не слышала их, с плачем и воплями несясь
по лесистому склону. Пихта и орешник сорвали с нее косынку и расцарапали лицо.
Вслед Берте смотрел слепыми окнами хутор Вальдхайм, в осиротевших домах
которого все еще лежали пятнадцать непогребенных тел.
Этот рассказ ошеломил всех.
Последняя надежда на то, что для нас
все обойдется, с треском рухнула, и черная маска чумы, казалось, уже смотрела в
каждое лицо.
Кордоны кантональной гвардии
нас не спасли.
И пусть мы были внутри
«закупоренной бутылки», ядовитые волны чумы разъели пробку и просочились
внутрь. Теперь не стало разницы между «у нас» и «у других», между «внутри» и
«снаружи». Чума оказалась везде.
Сколь ни было всем нам
страшно, но деревня Рундшау не отказалась приютить Берту. Ее согласилась взять
к себе Анна-Катарина Краузе, повивальная бабка, старая, сухонькая женщина,
одиноко жившая на самой окраине.
Как потом выяснилось,
пребывание в Рундшау спасло фрау Берте жизнь. Но тогда этого никто не знал.
Жители деревни, наоборот, боялись, как бы вместе с Бертой не пришла в наши дома
смерть.
Это было утром первого
октября, в среду.
В тот день я отпросился у
отца и убежал в горы. Мне хотелось увидеть Лотара, который с рассветом увел
деревенскую отару попастись по последней луговой траве. Он оказался на нашем
излюбленном месте - возле источника Кройцбах, где трава еще не успела окончательно
выцвести и сохраняла остатки прежней зелени, - и, едва увидав его, я сходу
выпалил все, что слышал о Вальдхайме. У Лотара глаза полезли на лоб.
Позже он, смущаясь,
признался мне, что после моего известия первым его желанием было вскочить и
бежать из округа Рундшау куда глаза глядят. Но только куда было бежать? И что
толку? Лотар посмотрел на меня, сглотнул, перекрестился, и я понял, что в этот
момент он приготовился к смерти.
Овцы паслись вокруг
маленького водопадика Кройцбах, не подозревая ни о какой чуме. Три пастушьих
собаки доброй альпийской породы - Чалый, Мохнач и Зельда - сторожили стадо,
заняв ключевые позиции по краям долины. А мы с Лотаром сидели плечо к плечу под
одиноким вязом и думали о том, с чего я как раз начал мой рассказ. О том, что и
жизнь, и смерть наша в руках Господа.
За долгие годы, отпущенные
мне милосердием Божиим, мне приходилось бывать в самых разных переделках. Я
немало путешествовал, участвовал в войнах и знаю, что означает ставить жизнь на
кон. Но все когда-то случается в первый раз. Тогда, шестьдесят восемь лет
назад, мы впервые всерьез оказались перед лицом смерти.
Нам обоим было по двадцать
лет, и смерть, в общем-то, не была для нас новостью. Во все времена довольно
много детей умирает, не успев вырасти, и оставляет своим товарищам печальный
опыт неизбежности и даже привычности утрат. «Да, мы это делали вместе с Францем
Циттербау... ну, который потом умер».
И у меня, и у Лотара на
памяти полно было подобных примеров. Карл Бунтман двенадцати лет, отправившись
за хворостом в горы, погиб под лавиной. Дора Шнайдер в семь лет умерла от скарлатины,
а Лизхен Шнеебау и Каспар Лихт - от оспы. Альфонс Лемке девяти лет и Михаэль
Дормайер пятнадцати утонули в нашей богатой омутами речке Люне. Франц Циттербау
тринадцати лет погиб, упав с чердака и переломав позвоночник. Любой деревенский
мальчишка перечислит вам дюжину таких же случаев.
Скажу больше, мы с Лотаром
сами лишь недавно вышли из того возраста, когда мальчишки легко расстаются с
жизнью просто из лихости или из глупости. В нашей биографии возможностей тому
было предостаточно.
Но все это было не то.
Никогда еще не бывало в
нашей жизни, чтобы смерть надвинулась с такой зловещей неотвратимостью - и в то
же время дала отсрочку, чтобы жертвы успели помучиться, оценить величие момента
и пройти путь от ложных надежд к смирению перед неизбежным. А как говорится,
тому, чего не можешь избежать, приготовь достойную встречу.
Мы с Лотаром сидели на
желтеющем альпийском склоне, вокруг которого, казалось, с беспощадностью
лесного пожара бушевала чума. Мы оба были чрезвычайно серьезны. Когда
заканчиваешь счеты с этим миром, тут не до легкомыслия. Нужно разобраться в
своей жизни и понять: хорошо или дурно ты прожил.
Ведь за все предстоит дать
ответ.
Мене, мене, текел, упарсин. Исчислил Бог царство твое и положил конец
ему; ты взвешен на весах, и найден очень легким; разделено царство твое и дано
Мидянам и Персам.
У одного богатого человека был хороший урожай в поле; и он рассуждал
сам с собою: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих? И сказал: вот что
сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все
добро мое, и скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы:
покойся, ешь, пей, веселись. Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою
возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?
Мы сидели под вязом,
мгновения отпущенной нам жизни текли, и я ощущал каждое из них, сознавая, что
остаток можно буквально пощупать пальцами - как песок в верхней чаше песочных
часов. Примечательно, что не было ни страха, ни жалости к себе, одна какая-то
молчаливая покорность. Всеблагой Господь счел возможным даровать нам всего
дважды по десять лет жизни, но по Его милости это были хорошие годы. Нам
следовало быть благодарными.
В такие минуты восприятие
делается особенно острым. На меня нахлынула масса звуков и запахов, в луговой
траве, в струях водопада, в начинающих желтеть лиственницах на дальнем склоне я
различил и запомнил каждую деталь. Правду говорят люди, что перед смертью и
жизнь кажется краше, и солнце ярче, и воздух свежее.
Потом в голову начала лезть
всякая чушь. Я представил гробы и похоронные процессии на улицах Рундшау.
Отблески огня. Будто бы отряд кантональной гвардии пришел, чтобы сжечь
зачумленную деревню вместе с жителями. В оранжевых бликах факелов - лежащие на
земле тела с опухолями на горле и красными пятнами на щеках - тела тех, кого я
хорошо знаю: судьи Хольтоффа, кузнеца Карла Рейнеке, плотника Иоахима Фогеля,
мамаши Биттнер, пастора Рихмана (тут я перевел взгляд на Лотара), Лотара
Ланге... Тьфу, что за наваждение, - подумал я и затряс головой.
Лотару, судя по его виду,
тоже было не по себе. Он сидел, нахмурясь, откинувшись спиной на ствол дерева.
«Интересно, кто из нас заболеет первый - он или я?» - вдруг мелькнуло в голове.
Смутившись, я мысленно попросил у Господа прощения за столь недостойные помыслы
и перекрестился.
В этот момент Лотар
посмотрел на меня. В его потемневших голубых глазах угадывался какой-то дерзкий
план.
- Вальдхайм - это ведь
недалеко отсюда, верно? - медленно проговорил он.
До погибшего хутора было
часа два ходу по лесистой боковине горы Танненберг, и примерно полдня, если
выбирать более удобную дорогу - через пологие травянистые склоны, пересеченные
маленькими лощинами.
- Ты сможешь побыть со
стадом? - спросил Лотар. Я в недоумении кивнул. Лотар стиснул мне руку, вскочил
и, свистнув Чалого, решительно припустил к поросшему вековыми елями откосу горы
Танненберг.
В том самом направлении, где
лежал зачумленный хутор.
Впоследствии я не раз
видывал такую решимость. Эта решимость особенная. Она, как правило, выдает
человека, преодолевшего внутреннюю борьбу и боящегося, как бы она не навалилась
на него снова - ибо тогда ему уже наверняка не достанет сил, чтобы победить.
Лотар появился у водопада
Кройцбах под вечер. Солнце собиралось скрыться за белоснежным хребтом на
западе, когда его лучи осветили фигуру моего друга - усталого, с руками, по
локоть замаранными в чем-то, что по виду напоминало грязь. Лотар возвращался из
Вальдхайма длинным путем. Лицо его сияло. Перед собой он гнал оставшихся на
хуторе овец - почти все стадо, сорок семь голов.
Вот так, учись, Арнольд
Энке, сын шорника, сказал я себе. Пока ты тут предаешься унынию, твой друг
ведет себя как подобает мужчине.
Лотар упал рядом со мной,
отдышался... и вдруг заплакал. Спасенные им овцы сбились в кучу, опасливо
косясь на Чалого, который, однако, держался учтиво и лишь посматривал, чтобы ни
одна овца не пыталась отбиться от прочих. Выглядели они грязными и тощими, и
наши, рундшауские овцы сторонились их.
Успокоившись, Лотар
рассказал, как проник на хутор, как, стараясь не смотреть на лежащих в домах
мертвецов, открыл загоны и несколько часов ухаживал за несчастными животными,
пытаясь привести их в порядок. Грязь на его руках оказалась овечьим пометом.
- Две уже не могли ходить, -
грустно сказал он. - Пришлось их там оставить. Зато остальные здесь. Честно
говоря, я боялся, что будет хуже.
Он разделся догола и полез в
водопад, чтобы как следует отмыться в ледяной осенней воде. Я в жизни не
встречал более чистоплотного пастуха, чем он.
Вы, может быть, решите, что
Лотар просто помешался на овцах. Я, признаюсь, в первый момент и сам так решил.
Но, как оказалось, Лотар думал о фрау Берте. В конце концов, именно благодаря
его поступку в довершение ко всем своим бедам эта добрая и несчастная женщина
не пошла еще и по миру, - благодаря Лотару, который сохранил для нее овец.
Мы отогнали их на
заброшенную усадьбу в полулиге от Рундшау. Там вальдхаймские овцы находились в
течение всей следующей недели, поскольку вести их в деревню было рискованно: мы
опасались, что овцы несут на себе чумную заразу, и не знали, как отреагирует на
их появление деревенское общество. Выгоняя и пригоняя деревенскую отару, Лотар
каждый раз делал крюк, чтобы забрать овец Берты Целлерман из их секретного
загона, а потом вернуть обратно, и до ночи пропадал с ними, отмывая и
расчесывая их шерсть. К исходу недели даже я не мог бы отличить овец Вальдхайма
от овец Рундшау, если бы наши не были помечены специальными цветными метками, -
все они выглядели одинаково ухоженными и довольными.
Всю неделю мы тщательно
хранили нашу тайну. Я ужасно беспокоился, что Лотар, посетив зачумленные
вальдхаймские дома, вот-вот свалится с признаками смертельной болезни. Но в тот
год ни одному человеку в Рундшау не было суждено умереть от чумы.
Весь следующий день прошел
как во сне. Работа валилась из рук, но люди сидели по домам и не казали носа на
улицу. Утром Лотар выгнал деревенское стадо в Альпы, вечером загнал обратно.
Днем по центральной улице от церкви к дому дьякона Петера Фогта поспешно прошел
отец Теодор Рихман, приходской священник. Вскоре они вдвоем так же поспешно
прошли обратно в храм. Больше по всей деревне в этот день не было ни единого
движения, и даже ставни не везде открылись.
Все ждали, не заболеет ли
кто-нибудь.
Никто не заболел.
Было это второго октября, в
четверг.
На следующее утро, прямо с
рассветом, нас ждало удивление. Впервые на памяти даже старожилов, колокол
приходского собора зазвонил к мессе не в воскресенье, как обычно, а в пятницу.
Здесь я должен сделать
отступление и рассказать вам о нашем храме.
Наша деревня Рундшау сама по
себе весьма древняя и стоит на этом же самом месте уже лет пятьсот. Лет двести
назад, когда она стала окружным центром, в ней построили храм, посвященный
Пресвятой Богородице Тернового Венца. Ко времени нашего с Лотаром рождения настоятелем
храма стал пастор Теодор Рихман, которому в Год Чумы как раз исполнилось
шестьдесят.
Две достопримечательности
было в храме Пресвятой Богородицы. Первая - большая деревянная статуя
Богоматери Тернового Венца, стоящая слева от алтаря. Неизвестный мастер
изготовил этот образ давным-давно. Матерь Божия в темно-синем покрывале и белой
головной накидке стоит, скорбно опустив голову и скрестив на груди руки. Над
скрещением пречистых рук Девы Марии мастер поместил Ее непорочное сердце,
объятое пламенем и заключенное в терновый венец, давший название храму.
Терновый венец был настоящий. То есть не подлинный - тот, которым римские воины
увенчали чело нашего Божественного Спасителя во дворе иерусалимской претории, -
но очень похожий, сплетенный из настоящего терна. Откуда он взялся в храме,
никто уже не помнил. Поскольку, как я уже сказал, статуя была очень большой,
венец, обнимающий шипами сердце Пресвятой Девы, вполне мог подойти по размеру к
человеческой голове. Как мы увидим позже, это обстоятельство сыграло в нашей
истории весьма неожиданную роль.
Впрочем, неожиданностей во
всей этой истории предостаточно.
Второй
достопримечательностью приходского храма в Рундшау, по поводу которой к нам
приезжали ценители искусства из низовых областей и даже из-за границы, была
замечательная фреска с изображением Страстей Христовых. Написали ее
сравнительно недавно (по меркам Рундшау, конечно: меня тогда еще на свете не
было), и была она даром некоего знатного вельможи родом откуда-то чуть ли не из
Фландрии. По его заказу приглашенный из Германии художник изобразил в нише
южной стены (аккурат справа, если стоять лицом к алтарю) момент из Крестного
Шествия Спасителя. С самого детства, если мне, да простит меня милосердный
Господь, случалось заскучать во время проповеди или мессы, я начинал
рассматривать фреску, и с годами заучил ее наизусть. Даже сейчас, спустя почти
семь десятков лет, мне ничего не стоит вспомнить ее во всех подробностях.
Под темно-багровым небом, на
фоне белых иерусалимских стен движется это странное шествие. В центре -
Спаситель, согнувшийся под тяжестью Креста. На Нем белоснежный, забрызганный
пречистой Кровью хитон. На голове - терновый венец. Спасителя окружает густая и
пестрая толпа, в которой угадываются все типы современных людей. Вот напыщенный
вельможа с золотой цепью, в бархатном камзоле с воротником из соболей, в берете
с пышными перьями. Вот, очевидно, центурион римских легионеров. Художник
облачил его в доспех капитана кантональной гвардии: мрачно сверкающая черненая
сталь, парчовая перевязь меча, страусовый плюмаж на шлеме, в левой руке -
алебарда. Вот торговец - на поясе у него тугая мошна, из которой сыплются
золотые цехины. Вот (и это всегда поражало меня более всего) - епископ! Может
быть, даже кардинал. В пурпурной мантии, в красной угловатой шапочке, венчающей
тонзуру. Черты лица епископа страшно искажены. Вообще, за исключением лика
Спасителя, все это шествие представляло собой парад уродов, но гримаса епископа
казалась хуже всех прочих. Однажды она даже приснилась мне в ночном кошмаре.
Фигура с гримасой вместо лица явилась в запахе серы и предложила прогуляться в
ад, где уготовано место всем грешникам, и мне в том числе. Когда я подрос,
пастор Рихман объяснил мне тайную суть фрески: Господа сопровождали на Голгофу
все грехи человеческие - гордыня (вельможа), маммона (купец), человекоубийство
(солдат) и так далее. Но самым тяжким был грех фарисеев - хула на Духа Святого.
Они обвинили непорочного Спасителя во всех смертных грехах, объявили Его силу
силой веельзевула и осудили Его на смерть. А главным фарисеем был Каиафа, некто
вроде епископа Иерусалимского или кардинала Иудеи. Его-то и изобразила кисть
немецкого мастера.
Лик одного только Господа на
фреске дышал красотой и покоем. Я долго думал над выражением Его лица. Казалось
бы, нести собственный крест к месту казни, да еще в окружении таких вот лютых
образин, невозможно со столь возвышенным и отрешенным взором. Но найти
объяснений сей тайне я не мог, пока не произошли события, описываемые в этой
повести. Они на многое открыли мне глаза.
Тем временем в нашей повести
наступила пятница, третье октября лета тысяча триста сорок восьмого от
Рождества Христова - пятница, третье октября Года Чумы. И утро этой пятницы
огласилось неурочным звоном колокола: приходской храм созывал жителей Рундшау на
мессу.
В другое время, может быть,
пришло бы человек десять, чтобы узнать в чем дело, а потом рассказать соседям.
Но был Год Чумы, и эпидемия стояла на пороге деревни. Не успел колокол
закончить свой благовест, как в огромном зале храма, вмещавшем до четырех сотен
прихожан, собралось все деревенское общество. Я порыскал глазами в толпе и
увидел Лотара Ланге. Привлеченный колокольным звоном, он не стал торопиться с
овцами на выгон, а вместе со всеми отправился в церковь. Он тоже заметил меня.
«Ты что-нибудь понимаешь?» - вопрошал его взгляд. Я задвигал бровями - дескать,
поживем-увидим, - но тут открылась дверь ризницы, и в сопровождении дьякона
появился пастор Теодор Рихман, приходской священник Рундшау.
Никто не задавался вопросом,
случаен ли колокольный звон, многим напомнивший набат. Тревога и смертная
тоска, витавшие в зачумленном воздухе, смягчили души людей и заранее примирили
их с любыми неожиданностями. Жители Рундшау, после того как чума пожрала хутор
Вальдхайм, готовы были в любую минуту предстать пред Господом с ответом за свои
прегрешения, и если настоятель прихода счел, что утро пятницы подходит для
этого лучше всего - что ж, так тому и быть.
Итак, мы стояли под сводами
церкви, а перед нами стоял отец Рихман в своей черной сутане. Все в деревне его
любили, и он всех любил. Был отец Рихман невысок и подвижен, с легкими белыми
волосами, напоминавшими пух одуванчика, с ласковым взглядом маленьких глаз. При
этом духовник он был строгий и справедливый, и его ласковые глаза смотрели
весьма твердо, когда пастор Рихман назначал епитимию. Однако даже епитимии от
него были как-то в радость, и невозможно было рассердиться или обидеться на
пастора Рихмана. Точно так же я никогда не мог обидеться на своего родного отца
- мне от него, конечно, часто влетало, но, как говорится, на то и отец. Вот и
отец Теодор был отцом всему Рундшау, и все наши сельчане были рады признавать
себя его детьми.
А теперь отец Теодор Рихман
стоял перед нами, собравшимися в неурочный час, и мы ждали, что он скажет.
Он оказался краток.
- Сегодня, дети мои,
пятница, день Страстей Господних, - сказал он. - Помолимся.
После чего, кивнув дьякону
Петеру Фогту, повернулся к алтарю и приступил к мессе:
- In Nomine Patri et Filii et Spiritui Sancti...
- Amen, - сказали мы, и месса началась.
Когда смерть на пороге, и
все счеты с жизнью, кажется, сведены, уделяешь особое внимание молитве. В такое
время понимаешь по-настоящему, что, в сущности, ничего-то у тебя нет и не было
никогда, кроме милосердия Господня и Его любви, ожидающей в небесных чертогах,
как ожидал в Христовой притче старый отец своего блудного сына. Когда
приближаешься к последней черте, рассыпается в прах все, что ты ценил и за что
боролся. Уходишь с земли нагим, как и пришел. И только одно волнует в этот час:
как-то примет тебя Тот, Который послал тебя в мир?
Пастор Рихман сделал благое
дело, зазвонив к утрене на двое суток раньше, чем следовало. Накануне деревня,
парализованная страхом, словно вымерла при жизни - страшно подумать, к чему
могла привести эта минута прострации, продлись она еще день или два. Мы были
близки к тому, чтобы превратиться в обезумевшее от ужаса, неуправляемое стадо,
но Теодор Рихман не позволил нам этого сделать, в очередной раз доказав, что у
Рундшау есть пастырь. Пастырь добрый и твердый, не оставляющий своих словесных
овец.
Я посматривал на людей в
соборе и видел, как все более собранными становятся их лица, трезвым и
осмысленным взгляд. Мы слушали латинские ектеньи, где могли - подпевали, и
понемногу возвращались в человеческий облик. Знаете, какой облик я назову
истинно человеческим? Тот, в котором запечатлен лик Христов.
Бывает такой миг, когда
смирение перед обстоятельствами переходит в мужество. Тогда, если есть воля
Божия, обстоятельства подчиняются человеку.
Как говорил мой отец: тому,
чего не можешь избежать, приготовь достойную встречу.
Как любил повторять судья
Хольтофф: делай что должен, и будь что будет.
- Dominus vobis cum! - возгласил пастор Рихман.
- Et cum spiritu tuo, - ответствовали мы.
В это утро пастор Рихман
напомнил нам: что бы и как бы ни было, должен человек всегда одно и то же -
славить милосердие Господне.
Прошло причастие. Мы спели Veni, Sancta Spiritus! Месса
приблизилась к завершению. И тут отец Теодор снова нас удивил.
После последнего
благословения, когда все ждали заключительного Ite, Missa est, пастор вдруг сложил молитвенник и уставился на нас
своими ласковыми глазами. Возникла пауза.
- Дети мои, благодарю, что
вы пришли сегодня на зов этого старого колокола, - сказал пастор, вновь
переходя на немецкий язык. Прихожане затаили дыхание: что сейчас будет? Отец
Теодор продолжал: - А теперь прошу всех вас сесть на скамейки и слушать
внимательно, потому что я хочу произнести проповедь.
Проповедь так проповедь. Все
расселись.
- Дети, - произнес отец
Теодор таким голосом, что, бьюсь об заклад, все в зале тут же почувствовали
себя детьми. Даже громадина кузнец Карл Рейнеке. Даже старый Йорген, приемный
отец Лотара Ланге, который с таким же успехом мог бы быть Лотару дедом.
- Дети, - сказал отец
Теодор. - Вы видите, что происходит вокруг. Умирают наши братья и сестры. Чума
поразила множество стран, и пока мы беспечно растрачивали отпущенные нам
Всеблагим Господом дни, бедствие подошло к самому нашему порогу. Чума поразила
Линц. Вальдхайм, где жили люди, столь близкие... близкие... многим из нас (у
пастора перехватило дыхание и дрогнул голос, но только на мгновение), уничтожен
чумой, вместе с теми людьми, которые приехали искать там спасения, но
превратились ему и себе в погибель. Теперь наша деревня обложена со всех
сторон, и не сегодня-завтра губительный очаг может вспыхнуть и в наших домах.
И все-таки, дети мои, не
следует терять мужества. Тяжелые времена посылаются, дабы испытать прочность
нашей веры. Я позвонил в колокол, и вы собрались, засвидетельствовав тем самым,
что вера в ваших сердцах еще есть. Однако страшное бедствие стучится к нам в
окна, и духовные силы многих из вас на грани истощения. Что делать?
С этого момента я слушал,
затаив дыхание. «Что делать?» - это был вопрос, который мучил всех нас. Теперь,
кажется, Бог в милосердии Своем благоволил открыть пастору Рихману выход. А
выход означает надежду. Или хотя бы осмысленную гибель, если надежды не
остается.
Пастор продолжал.
- Признаюсь, что чума
напугала меня не меньше всех вас. Я, как, наверное, и вы, вполне сознаю, что по
грехам нашим мы достойны во много крат худшего воздаяния. И все же Бог не хочет
смерти грешника, но желает ему покаяния и жизни. Нам не дано знать, сколько еще
жизни отмерил нам Господь, а вот изъявить покаяние - в нашей власти. Покаяние -
величайшее орудие против дьявола, которому дозволено вредить христианскому роду
чумой и всевозможными бедами. До сих пор города и королевства сокрушаются и
падают перед ним, смерть шествует по земле, как победоносное войско. И я, дети
мои, задумался: есть ли что-нибудь, что могло бы остановить это шествие, дать
ему отпор? Весь день в среду я поливал слезами пол в своей келье и молил
всемилостивого Господа открыть мне, что бы это могло быть. И уже среди ночи
меня вдруг осенило, так что я едва поверил сам себе - как же я раньше не мог
понять такой простой вещи?
Отец Рихман серьезно оглядел
зал и поднял руку с небольшим золоченым распятием.
- Крест! - сказал он. -
Средоточие силы христианства, оружие победы над смертью, престол искупления,
врата воскресения и вечной жизни. Сейчас, когда сатана торжествует, и овцы
стада Христова тысячами валятся в его отверстую пасть - что может досадить врагу
больше всего и одновременно доставить радость нашему милосердному Спасителю?
Прославление святого животворящего Креста! Ведь дьявол, дети мои, по
свойственной ему гордыне считает этот мир своим и подчиненным своей власти.
Между тем мир наш спасен на Кресте Искупителем, и Господь отныне и вовеки
является Царем его. Поэтому долг наш - не падать духом перед этим кажущимся
триумфом ада на земле, а как подобает воинам и рыцарям Христовым, твердо
провозглашать славу Господу. Мы с вами - всего лишь простые и грешные люди, но
в наших душах по милости Господней живет любовь к Иисусу Христу, принявшему
крестную смерть ради нас, и эта любовь дарует нам блаженство. Блаженство даже в
скорбях. Как известно, дьяволу попущено многое, чтобы навредить христианину:
напускать на него болезни, терзать его тело, искушать его душу. Но если среди
всего этого мы сохраняем любовь ко Христу и друг к другу, сохраняем радость
духа - Господь побеждает в нас, а дьявол посрамляется.
Тишина в храме стояла такая,
что было слышно, как потрескивают фитильки свечей. Я перевел дух и огляделся.
Справа и слева от меня, чутко выпрямившись, сидели люди, глаза их сияли. Голос
отца Теодора звенел под сводами. Пастор говорил в своей обычной манере -
громко, но очень искренне и доверительно:
- Так побеждали святые
мученики, так побеждали отцы-пустынники. Об этом говорили святые Иоанн Богослов
и апостол Павел, учитель народов. Это и есть тайна креста, которая недоступна
дьяволу и спасительна для христиан. Когда я вспомнил об этом, душа моя испытала
такое ликование, что я побежал к отцу Петеру, чтобы поделиться с ним своим
вдохновением.
Вдвоем мы принялись молиться
и думать, что следует предпринять, чтобы в столь темное время хотя бы в нашей
маленькой деревне был прославлен спасительный Крест Христов. Мы сидели,
вспоминали о Страстях Господних и плакали. И я, дети мои, неожиданно сам для
себя предложил отцу Петеру: а что, если собраться всем жителям Рундшау, и
воскресить события Божественных Страстей благословенного Иисуса Христа, так
сказать, в натуре? Отец Петер, поразмыслив, поддержал эту мою мысль, и мы
решили вынести ее на ваш суд. Вот в чем она заключается.
Пастор остановился перевести
дыхание, а мы обратились в слух. Кажется, предстояло что-то небывалое.
- Мы с вами, жители деревни
Рундшау округа Рундшау кантона Шварцвальд, здесь, на главной площади нашей
деревни, изобразим и разыграем в лицах священные сцены, описанные в Евангелиях.
Мы, - торжественно закончил пастор Рихман, - с Божией помощью представим пред
очи Господа и всех добрых людей божественное действо, именуемое Mysteria, которое посвятим прославлению
святых Страстей Господа нашего Иисуса Христа!
Пастор умолк.
Несколько мгновений под
сводами храма царило молчание.
Потом разом заговорили все.
Глава 3.
ПРЕДУГОТОВЛЕНИЕ
Надо отдать должное пастору
Рихману: при всем безумии это была поистине выдающаяся идея, и она оказала
целительное воздействие на все наше деревенское общество. Жители Рундшау,
полтора часа назад пришедшие в храм словно на собственное отпевание, теперь совершенно
преобразились. Пастор как будто угадал место, к которому нужно поднести огонь,
чтобы угасшие было сердца снова воспламенились духом жизни. Поразительное
существо человек! Казалось бы, вот он совсем сник под бременем испытаний - но
укажи ему их истинный благой смысл и цель, и он, отбросив свои страхи, вновь
готов за тобой в огонь и воду.
Я думаю, тут дело вот в чем.
На свете много горестей и бед, но невозможно представить трагедии ужаснее и
горше, чем когда понимаешь, что Бог отвернулся от тебя. Можно с полным
присутствием духа вытерпеть что угодно, если вы уверены, что милосердный Господь
на вашей стороне, и напротив, достаточно почувствовать, что вы Им оставлены,
как малейшая невзгода вас подкосит.
Однажды, в один из дней моей
долгой и богатой событиями жизни, я оказался в Лондоне в разгар знаменитого
пожара, уничтожившего город дотла. Я видел маленькую девочку, плачущую от ужаса
посреди объятой пламенем улицы. Девочка, почти теряя сознание, из последних сил
звала маму. Вдруг откуда-то появилась молодая женщина. С криком «Лиз, доченька
моя, я с тобой!» она бросилась к девочке, подхватила ее на руки... и я не
забуду выражения радости и покоя, вмиг разлившегося по лицу ребенка. Понимаете?
Пожар не погас. Я даже не уверен, что этим людям удалось тогда спастись. Однако
в тот миг сознание того, что мать рядом, что она не потеряна, оказалось для
девочки важнее всего - важнее только что пережитого страха и опасности близкой
смерти.
Нечто подобное совершил с
нами и пастор Рихман в году тысяча триста сорок восьмом, в маленькой деревушке
Рундшау, окруженной пожаром смертоносной эпидемии. Человек грешен, а Бог свят,
и время от времени нам приходится сталкиваться с проявлениями Его гнева. Но
Боже упаси нас в такой момент поддаться мысли, что все пропало, опустить руки и
предаться самооплакиванию. Тогда конец нашей вере, тогда смерть покаянию и срам
нашему имени христианина. Каждый из нас искуплен бесценной кровью Иисуса
Христа, и этого достаточно, чтобы не терять надежды.
Понимаете? Удача и
разочарование, здравие и хворь, нищета и достаток, торжество и отчаяние, слава
и посрамление - все изменчиво в этом мире. Неизменна только любовь Господня.
А теперь, с вашего дозволения,
я вернусь к своему рассказу.
Слова отца Теодора вызвали
восторженный гомон прихожан. Со всех сторон слышалось: «Вот это да!», «Точно!»,
«Великолепно!», «Ну и ну!» - как будто вы оказались в толпе маленьких детей,
которым неожиданно объявили, что их сегодня возьмут на ярмарку. Удивительное
дело: опасность никуда не исчезла, за стенами храма молчаливо стояла чума - а
все страхи отлетели прочь. Люди думали теперь только о том, как доставить
радость нашему милосердному Спасителю и получше прославить Честной Крест. И
потом, сами посудите, - Mysteria,
божественное действо! Это было что-то совершенно новое и очень захватывающее.
Первый осмысленный вопрос
задал кузнец Рейнеке. Он поворошил рыжую бороду и сказал:
- Святой отец, а все-таки,
что это такое - Mysteria? Я когда-то
видел что-то подобное, но не уверен, что хорошо это понимаю.
Гомон затих. Интересно было
не только кузнецу. Каждый из прихожан, конечно, на праздники бывал в городах
(по преимуществу в Линце) и среди разных диковин, на которые праздники всегда
щедры, хоть раз в жизни да видел мистерию. Или то, что этим именем называлось.
Мы с Лотаром как-то раз в рождественские святки тоже сподобились лицезреть
представление под названием «Великая и достойная удивления мистерия в пяти
действиях с прологом и интермедией о Рождестве Христовом, поклонении волхвов и
иродовом избиении четырнадцати тысяч младенцев в Вифлееме Иудейском». Но это
было кукольное представление и, как мне кажется, совсем не та Mysteria, которую имел в виду отец
Теодор.
- Это хороший вопрос, Карл
Рейнеке, - сказал пастор Рихман. - Надо как следует уяснить себе, какова
настоящая Mysteria, коль скоро мысль
о ней всем нам по сердцу, и мы всерьез собираемся за нее взяться.
Сладко и благородно любое
слово, сказанное в хвалу Господу. Но выше простых слов - слова молитвы, а выше
молитв - слова Священного Писания, изреченные и запечатленные Духом Святым. Все
вы благочестивые христиане, и не хуже меня знаете, как благотворно для души
чтение молитв или слушание Евангелия. Однако, дети мои, человек - это не только
язык, не только глаза, не только уши. Обычная молитва услаждает уста и слух, но
оставляет без движения все остальное тело. Разве это справедливо? Господь наш
Иисус Христос и святые апостолы ходили по земле, совершив на ней великие и
славные дела, отраженные в Четвероевангелии и книге Деяний. Тому минуло
тринадцать веков, но, дети мои, у человека во все времена две руки, две ноги,
одна голова. Что может помешать нам не просто читать Евангелие, но изобразить его стих за стихом?
Художникам дан от Бога талант живописать священные события в красках, но разве
можно сравнить это с живописанием, в котором вместо красок выступают живые
люди? Сегодня мы с вами отслужили мессу, так вот месса - это и есть такое
живописание, живое подобие Тайной вечери, на которой вы символизируете собою
учеников Господних, а ваш недостойный пастырь, преподносящий вам Тело Христово,
- Самого нашего Спасителя. В этот момент совершается таинство, на языке
божественной латыни - Mysteria. И
поверьте мне, дети мои, любое место в Евангелии достойно такого же отображения,
в особенности - описание святых Страстей Господних. Причем, когда мы с вами
совершаем это священное действо, то не только уста наши, но и все члены нашего
тела совокупно прославляют Господа.
Видите ли, дети мои, каждый
человеческий поступок имеет свой смысл. За любым нашим поступком стоит либо
Господь Бог, либо искуситель, и всякое наше дело незримой нитью связано с небом
или с преисподней. Нечестивец каждым деянием своим отверзает врата адовы,
будучи руками дьявола - ибо, если бы не добровольная помощь сынов Адама,
лукавый не имел бы такой свободы на земле. Напротив, праведник творит дела,
которые творил бы Христос, окажись Он на его месте, по слову Евангелия:
«Верующий в Меня, дела, которые Я творю, и он сотворит», и таким образом
Царствие Небесное воочию присутствует среди людей. А уж воплощение действием
богодухновенных страниц Священного Писания стоит не ниже, ежели не выше всех
добрых дел.
Вот почему я и предложил вам
в этот испытующий час прославить Господа в таинстве мистерии, - закончил пастор
Рихман и улыбнулся. - Дьявол-то думает, что Господь вознесся и Священная
История на этом закончилась, осталась лишь мертвая буква. А Господь с нами по
сей день, Священная История продолжается, таинства исполняют нас Духом, а Дух
животворит. Тут-то мы лукавого и посрамим.
Эта неурочная пятничная
месса завершилась только к обеду, но мы словно забыли о времени. Всех охватило
воодушевление, каждый хотел точно знать, что именно он может сделать для того,
чтобы были прославлены страдания нашего Спасителя.
Участвовать в Мистерии
хотелось всем, но быстро выяснилось, что число ролей ограничено, и большинству
придется довольствоваться положением зрителей. Пастор тут же успокоил прихожан,
заверив, что каждому удастся проявить себя в подготовке к священнодействию,
которая потребует общих усилий. И потом, в Мистерии будут сцены, где требуется
участие народа - да вот взять хотя бы суд Пилата или Крестный путь.
- У нас мало времени, дети
мои, - сказал пастор Рихман, - жизни наши висят на волоске, каждый из нас в
любой момент может заболеть. Однако, учитывая, за сколь сложное дело мы
беремся, думаю, что подходящий срок для подготовки - неделя. Ровно через
неделю, в следующую пятницу, мы, если будет на то милость Божия, представим
нашу мистерию.
Тогда были избраны трое
«марешалей», которым поручили отвечать за разные стороны подготовки. Дьякон
Фогт, как человек грамотный и почтенный, должен был готовить действующих лиц,
чтобы каждый знал свою роль и Мистерия шла плавно, благочинно и без осечек.
Ткач Август Геншер взял на себя заботу об одеяниях, хоругвях, плащаницах,
лентах и прочем, что должно было украсить Мистерию и придать ей священный
колорит. Третьим «марешалем» оказался Ханс-Генрих Энке - шорник Энке, мой отец.
На него возложили ответственность за всякие предметы, которые потребуются по
ходу Мистерии - оружие для легионеров, умывальницу для Пилата, ну и все такое
прочее.
Затем началось самое
интересное: стали распределять роли. Сначала все шло гладко. Судье Хольтоффу
сам Бог велел исполнять в нашей Мистерии роль Понтия Пилата, прокуратора Иудеи.
Маргрета Берн стала Марией Магдалиной, а Вероника Геншер, дочка ткача и моя
нареченная невеста, - как вы догадываетесь, Вероникой. Мне вместе с Клаусом
Циллендорфом выпало изображать римских легионеров, а молодому Паулю Хоффбауэру,
служащему у трактирщика Фляйше, - Иоанна, возлюбленного ученика Господня.
И тут возник самый
закономерный из вопросов, который-то и поставил всех в тупик.
Кто будет изображать Самого
Спасителя - Господа нашего Иисуса Христа?
Этого никто не знал.
Только что под сводами храма
звучала оживленная речь, и вдруг наступила растерянная тишина. Все смотрели
друг на друга, и никто не брался ничего предложить.
Кто примет на себя в этом
действе крест, будет бичуем в претории, пройдет по Скорбному пути, будет
пригвожден на Голгофе?
Минут пять все молчали.
Поистине, ни единого
достойного.
Мы, кажется, впервые
осознали, за какое серьезное и даже страшное дело беремся.
Предлагать сам себя,
естественно, никто не собирался, не было у нас в Рундшау таких кощунников, - но
каждый боялся услышать собственное имя.
Внезапно меня осенило. Ну
конечно, стоило бы сразу догадаться! Я набрал в грудь воздуха и открыл рот.
Но кузнец Рейнеке меня
опередил.
- Лотар Ланге, - сказал он.
Произнеся имя, которое
рвалось у меня с языка.
Собор тут же снова
наполнился гулом голосов, и по облегченно-одобрительной тональности этого гула
можно было понять, что кузнец Рейнеке попал в точку. Я нашел глазами Лотара.
Лицо у него было в точности такое, как в тот момент, когда он узнал от меня о
гибели хутора Вальдхайм. Лотар растерянно смотрел то на пастора Рихмана, то на
кузнеца, как будто надеялся, что тот передумает и даст отвод. Отец Теодор
кивнул головой и радостно улыбнулся. Похоже, что и ему нравилась эта кандидатура.
- А что, Лотар? - сказал он.
- Ты ведь тоже пастырь овец.
Здесь я чувствую, что нужно
сделать еще одно отступление и все-таки рассказать вам побольше о Лотаре Ланге,
тем более что ему выпала во всей нашей истории поистине исключительная роль.
Впоследствии, спустя год или около того, когда Лотара уже не было с нами, я
вдруг заметил, что людская память начинает выделывать с его образом какие-то
чудеса, и в ней до странности мало остается от того Лотара, который был на
самом деле. Вдруг выяснилось, что Лотар был вовсе даже не Лотар, а не знаю кто,
какой-то херувим, посетивший бренную землю деревни Рундшау. Я даже знаю, откуда
это пошло - от фрау Маргреты Берн и прочих подобных ей наших деревенских
матрон; да-да, уж не спорьте, есть что-то такое в женском характере. Иной раз
как послушаешь, что эти кумушки, сойдясь вместе, начинают болтать между собой,
так прямо тошно становится: ах, какой он был славный, да какой он был милый, и
как он однажды на меня посмотрел, и где я тогда стояла, а он мне и говорит, а я
ему и говорю, - и постепенно съедут на такие сюсеньки-пусеньки, что, слушая,
можно со стыда сгореть. Глазки васильковые, тьфу! Будто о младенце речь,
честное слово! Будто цену мужчине определяет то, что о нем думает фрау Маргрета
или там, я не знаю, трактирщица Фляйше! Вы знаете (только это между нами!),
кажется, я догадываюсь, что за этим стоит. Они таким образом рассчитывали
зарезервировать теплое местечко в Царствии Небесном. С точки зрения кумушек,
если Лотар однажды оказался в роли Иисуса Христа, то он теперь с Господом Богом
на ты. А поскольку кумушки на тот момент стояли рядом, то и они в какой-то мере
причастницы славы Иисусовой. И вот они между собой объявили Лотара святым и
начали его восхвалять на свой лад - сюсеньки-пусеньки, иначе они не умеют. А
коли Лотар святой, то и кумушки вместе с ним, потому что де только они всегда
его понимали и были ему близки, и посейчас они самые верные хранительницы его
памяти. И даже более того: потому что де первая добродетель Лотара Ланге в том
и заключалась, что он был ласков и предупредителен к нашим матронам и всегда
слушался их мудрых речей.
Честное слово, даже не знаю,
чего здесь было больше: глупости или умысла. Бог, как говорится, им судья.
Однако сказано: не сотвори себе кумира. Я веду свой рассказ о великом чуде
Господнем, явленном в Год Чумы в деревне Рундшау, и каждый исполнил в этой
истории ту роль, которая отведена была ему Святым и Всеблагим Божественным
Промыслом. И мне крайне важно избавить эту историю от всяческих искажений,
которые умаляют величие милосердия Божия и, кстати, оскорбляют память моего
друга, которой я очень дорожу.
Вот почему всякий раз, когда
я слышал слащавые разговоры о Лотаре, мне было мерзко. Я будто видел, как
черные воруны
рвут на части беспомощное тело друга. Лотара уже не было с нами, но я твердо
знаю, что он никогда бы не допустил никаких слащавых разговоров в свой адрес.
Он всегда гнушался подобными вещами. И я всегда вступался за него, хотя разве
победишь этих кумушек. У них остался свой Лотар, легендарный, и они его так и
называли: «Наш Лотар». М-да... Ну и
пусть.
А я знал Лотара таким, каким
он был, и порукой мне в этом покойный пастор Рихман, и покойный старик Йорген,
и многие другие, которых уже нет на свете, но которые, когда придет срок и
архангел Гавриил протрубит в трубу, встанут и подтвердят, что Арнольд Энке, сын
шорника из Рундшау, не погрешил против истины на этих страницах.
Поэтому я еще чуть-чуть
расскажу вам о Лотаре Ланге - по той простой причине, что без верного знания
судьбы и характера этого человека невозможно оценить по достоинству то, что
произошло в нашей деревне шестьдесят восемь лет назад. Ведь, напомню, роль, для
которой он был избран Божественным Провидением, явилась поистине ключевой.
Как вы помните, Лотару было
столько же лет, сколько и мне - он был старше меня на месяц и один день. У отца
с матерью это был единственный сын - его сестричка Марта умерла во
младенчестве, а когда Лотару исполнилось семь, то умерли и оба его родителя.
Они, впрочем, были людьми набожными и славными и оставили по себе добрую
память, так что заботу об их осиротевшем сыне взяла на себя деревня Рундшау. По
решению деревенского общества Лотара определили в подпаски к нашему старому
пастуху Йоргену Цильмайстеру, который уже тогда был достаточно стар и как раз
подумывал о том, кому бы передать свое дело. Он стал для Лотара приемным отцом,
хотя, как я уже сказал, в деревне Лотара вообще любили. Парень, если можно так
выразиться, был везде ко двору и любой старался его приветить.
Мой отец, Ханс-Генрих Энке,
был весьма дружен с покойным Дитрихом Ланге. Вот и мы с Лотаром подружились и
уже годов с пяти были, что называется, не разлей вода.
Он был очень красив собой,
Лотар Ланге. Выше среднего роста, худощавый, с развитыми плечами и крепкой
спиной, какие в наших краях приобретаются от привычки с детства к тяжелой
работе, гибкий и подвижный. Волосы у него были темно-каштановые, волнистые, и
он расчесывал их на две стороны от середины лба. Что немаловажно, лицо у Лотара
было чистое. Я говорю об этом, потому что у иных деревенских детей лица бывают
попорчены оспой, усыпающей лоб и щеки рябью. У Лотара ничего подобного не было
- лицо его было спокойное, гладкое и правильное, разве что чуть бледноватое.
Но самым замечательным
отличием Лотара были глаза. Их особенность заключалась в том, что в течение
жизни они поменяли цвет, став ярко-голубыми, тогда как лет до восьми были
светло-серыми. У меня есть свое мнение по поводу того, отчего это случилось. С
семи лет Лотар занимался выпасом овец, с весны до осени пропадая в альпийских
лугах, где часами сидел, уставясь в наше роскошное небо. Наше горное небо
вообще дар Господень. Благодаря своему расположению, деревня Рундшау лучше
многих прочих земель открыта воздействию неба и солнца, так что даже среди зимы
у нас можно заполучить неплохой загар. Поэтому все крестьяне в округе исстари
отличаются добротным красноватым цветом лица. К Лотару загар приставал плохо,
но что-то должно было измениться, так вот у него изменились глаза.
Когда я вспоминаю лицо
своего друга, я всегда задумываюсь о взаимосвязи между обликом человека и его
внутренним содержанием. Иногда такую взаимосвязь почти невозможно проследить, и
мне равно случалось встречать как красивых негодяев, так и весьма достойных
людей, которых Господь обделил телесной красотой. Но в любом случае сердце
накладывает отпечаток на внешность: самая невыразительная наружность может быть
согрета внутренней теплотой, или напротив, изящное лицо бывает омрачено
какой-то лукавой тенью.
А иногда человеческий облик
как будто дышит. Я не в силах это точно определить в наших людских понятиях,
но, оказавшись рядом с таким человеком, вы безошибочно чувствуете это дыхание.
В зависимости от него вам или безотчетно хорошо с таким человеком, или же
хочется его избегать.
Облик Лотара Ланге именно
что дышал, совершенно независимо от его собственного настроения. Дышал чем,
спросите вы? Как вам сказать. Облик пастора Рихмана, например, дышал светом.
Облик кузнеца Рейнеке - щедрой природной силой. Облик Конрада Айзенштайна дышал
подвохом, и вы потом увидите, что неспроста. А облик Лотара... пожалуй, точнее
всего будет сказать, что он дышал чистотой. Лотар вообще был юношей с чистым
сердцем и чистыми помыслами. Конечно, все мы, его сверстники, как и положено
детям добрых христиан, по мере сил старались таковыми быть, но мы именно что старались, а Лотар просто был, и все. Не знаю уж, смогу ли я вам
объяснить это получше.
Лотар вряд ли подозревал о
производимом им впечатлении, и уж совершенно точно о нем не задумывался. Тем не
менее все в деревне ощущали чистоту его нрава, и когда мой друг вышел из
детского возраста, это ощущение лишь усилилось. Лотар действительно стал любимцем
деревни, а не любимчиком - если вы только можете почувствовать, в чем здесь
разница.
Видите ли, в маленьких
деревнях вроде нашей Рундшау всякий человек волей-неволей живет на виду. Ваши
поступки, слова и даже мысли довольно быстро становятся известны всем, и если
уж общество вынесло о вас свой вердикт, можете не сомневаться - так оно и есть,
что бы вы там сами о себе ни думали. К Лотару тепло относились прежде всего в
память о его родителях, но уверяю вас, вряд ли так продолжалось бы долго, ежели
бы он сам по себе был человек не стоящий. Ежели бы, скажем, он был просто
красавчиком без внутреннего содержания, что тоже встречается. Однако за свою
недолгую жизнь, что прошла на наших глазах, Лотар ни разу не дал повода счесть
себя пустышкой. К тому времени, о котором я повествую, он по-прежнему
пользовался уважением у всего деревенского общества, насколько может быть
уважаем скромный молодой пастух. Но это уже было уважение не наследственное, а
заслуженное.
Впоследствии я не раз слышал
разговоры о том, что, дескать, Лотар от рождения был какой-то особенный - будто бы на нем почивала
некая печать благословения Господня, видимая невооруженным глазом. Особенно щедры
на подобные разговоры были наши деревенские кумушки. Причем говорилось все это
таким тоном, как будто человек, о котором шла речь, прошел по жизни, не касаясь
земли, а мы, простые смертные, лишь очарованно созерцали со стороны его
волшебный полет и разве изредка ловили благосклонные знаки внимания.
Должен вас уверить, что в
случае с Лотаром это вовсе не так. Он прожил с нами бок о бок, был товарищем
наших детских игр и поверял нам свои детские тайны точно так же, как мы
поверяли ему свои. И сейчас, оглядываясь назад, я не могу наверное сказать, что
он сверъестественным образом выделялся среди нас. Если в те годы на Лотаре и
была какая-то провиденциальная печать, то мы не имели достаточно зрения, чтобы
распознать ее. Он был нормальным; да, вот-вот, это именно то самое слово - нормальным, и добавить тут нечего. Может
быть, чуточку нормальнее всех нас, с чуточку более чистым сердцем и чуточку
более открытой душой... Но это уже не мне судить, потому что мой суд может
оказаться пристрастным.
Все мы много работали с
малых лет, но оставалось достаточно времени для игр и развлечений. Большинство
были традиционными: мяч, салки, драки, рассказывание страшных историй на темном
сеновале. Наша деревенская молодежь могла часами, что называется, чесать языки.
Но Лотар, имевший живой ум и находчивый язык, довольно редко принимал участие в
наших шутливых перепалках. Конечно, если его завести, так он не хуже прочих
умел задать жару и мог положить на лопатки любого записного острослова. И
все-таки мой друг избегал этого занятия, словно оно не доставляло ему
удовольствия. Вообще чем старше, тем сдержаннее на слова он становился.
Зимой, когда крестьянину
часто бывает нечего делать, мы, подростки, собирались в ватагу и отправлялись
на соседние крупные хутора - в Люнеберг, Пфальцхольм, а то даже и в предместья
Линца, - помериться силами с тамошними жителями. Иногда побеждали мы, иногда
нас. Лотар был отнюдь не чужд мальчишеской удали и не раз бывал украшен
орденами в виде подбитой брови или рассеченной скулы.
Лет с пятнадцати, однако, он
начал охладевать к этим походам. Вместо того мы нашли себе иное занятие. Лотар
полюбил уходить в горы, и я составлял ему в этом компанию. Надев лыжи, мы
бежали по заснеженным укосам вверх, к незамерзающему водопаду, так что к концу
пути пот лил с нас градом, и пар валил от одежды. Здесь, возле водопада
Кройцбах - Крестовый Источник - мы сбрасывали всю одежду и
нагишом залезали под ледяные струи, а потом бегали и катались по сугробам, пока
альпийская стужа, вместо того чтобы морозить наши тела, не начинала их
горячить. Этого обычая придерживаются многие горские мальчишки, и я склонен
думать, что он предохраняет от великого множества хворей. Натянув одежду, мы
вновь вставали на лыжи и с ветерком неслись по склону горы вниз, уворачиваясь
от стоящих на пути деревьев. Игра эта весьма рискованна, мы не раз могли
свернуть себе шеи. Однако каждому из нас была уготована своя судьба, и
милосердный Господь, как видно, не пожелал, чтобы мы уклонились от нее столь
легкомысленным образом.
Вскоре с той поры, как Лотар
начал пасти овец, стало совершенно ясно, что Господь Бог дал ему к этому делу
незаурядный талант. В своих овцах он души не чаял. Годам к пятнадцати Лотар уже
самостоятельно управлялся с немалым деревенским стадом, ухитряясь содержать и
себя, и старика Йоргена, который совсем удалился от дел, посиживал себе у
комелька, стругал из дерева различную посуду да благодарил Бога, пославшего ему
на старости лет такого славного приемного сына. Своему нехитрому занятию Йорген
обучил и Лотара. По зиме, когда выпас овец прекращается, оба они увлеченно
работали ножами, а на масленицу нанимали у дьякона Фогта повозку и отвозили на
ярмарку в Линц кучу ложек, кружек, плошек и блюдец, которые неплохо
расходились. Лотар при нашей с отцом помощи подновил развалюху деда Цильмайстера,
и к поре своего совершеннолетия держался вполне независимо. На деревне уже
гадали, когда и на ком он женится.
Этот момент я тоже не могу
обойти молчанием. В долинных областях Швейцарии всегда было в порядке вещей
жениться и выходить замуж в возможно более раннем возрасте и заводить по
возможности больше детей - тем более что не многим из них было суждено дожить
до совершеннолетия. У нас в округе Рундшау признавали иной обычай. Наши люди
считали, что человеку хорошо обзаводиться семьей тогда, когда он прочно стоит
на ногах, умеет содержать дом и, что называется, стал хозяином. Лотар «стал
хозяином» очень рано, поэтому многие наши деревенские матроны, имеющие дочерей
на выданье, были бы не прочь видеть его в качестве жениха. Ха! Их можно понять.
Но если вы сами когда-нибудь были мальчишкой, вы догадываетесь, как досаждает в
таком случае чрезмерное внимание со стороны матрон. А Лотара так и вовсе
никогда особенно не занимало, что там наши матроны предполагают на его счет.
Все думали - до поры до времени, «пока парень не отгуляет свое». Но как-то
никто не принял в расчет, что у человека может быть иное призвание в этом мире,
кроме как завести семью.
Как бы там ни было, в год
своего двадцатилетия Лотар оставался девственен. Что-то заставляет меня считать,
что он остался таков до конца своих дней.
Одним словом, теперь вы, я
надеюсь, согласны, что кузнец Рейнеке при всем желании не мог бы назвать
лучшего кандидата на самую главную роль в нашей Мистерии. И деревенское
общество, собравшееся в церкви Пресвятой Богородицы Тернового Венца третьего
октября 1348 года, единодушно согласилось с его предложением. Одобрительный гул
продолжался довольно долго, имя Лотара Ланге склоняли так и сяк, и снова
соглашались: да, прекрасно подходит.
Но тут встал сам Лотар Ланге
и начал говорить, что он не подходит вовсе. Он сказал, что ему не по мерке
столь высокая честь, что он еще молод и безус, в то время как наш Божественный
Спаситель, как это всем известно, в день Своих Страстей был тридцати трех лет
от роду. И потом, сказал Лотар Ланге, неужели не понятно, что речь идет о том,
чтобы представить Самого Сына Божия, чуждого всякого греха, а он, Лотар Ланге,
всего лишь жалкий грешник и не имеет к этому ни дерзновения, ни способностей.
Ну, как вам сказать...
конечно, это все справедливо. Однако при всем при том в целой деревне Рундшау,
думается мне, не нашлось бы в тот день человека, которого можно было бы
предложить взамен. Да и не в том суть. Главное, что все происходило в
соответствии с премудрым Промыслом Божиим. Как было угодно Господу, так оно в
конце концов и получилось.
В продолжение речи Лотара
пастор Рихман внимательно смотрел на него, не говоря ни слова - только взгляд
его теплел и теплел. А когда Лотар наконец выдохся, отец Теодор кивнул головой
и улыбнулся своей светлой улыбкой.
- Ты, без сомнения, прав,
дитя мое, - сказал он. - Скажу больше: на всей земле невозможно сыскать столь
добродетельного мужа, который был бы хоть в малой степени достоин принять на
себя роль Господа нашего Иисуса Христа. Ты сознаешь это, и я рад, ибо это
умножит твое покаяние. Но все-таки не смущайся. Все происходящее во время
мистерии есть символ, или Allegoria,
и мы ни в коем случае не дерзаем отождествить себя со святыми или ангелами,
которых в ней представляем, а всего лишь символизируем их. И в то же время
происходящее в мистерии есть таинство,
для осуществления коего потребно, чтобы все действующие лица были представлены
воочию. Ведь и для совершения мессы, чтобы произошло пресуществление святых
Крови и Плоти Христовых, нужно сначала взять вино и испечь хостию. И когда я
выхожу к вам с хостией в руках, вы видите лишь кусочек хлеба, но в этом
маленьком кусочке хлеба в полноте пребывает Господь. Поэтому мы, понимая твое
смущение, все же просим тебя принять на себя смиренно эту роль, ибо она важна
для мистерии. Если хочешь, можешь считать, что ты - маленькая хостия, на
которую должен излиться Дух Господень, чтобы все люди причастились зрелища
благословенных Страстей Христовых и прославили подвиг Спасителя.
Не знаю, много ли понял
Лотар из этого объяснения пастора Рихмана (все же он был достаточно
взволнован), но он не произнес больше ни слова и до конца дня пробыл в глубокой
задумчивости.
Да и то сказать: может быть,
впервые за всю историю сотворенного мира человеку было предложено стать хостией.
Как только главная проблема
разрешилась, все остальное пошло как по маслу. Роли и полномочия были быстро
распределены. На роль Пресвятой Девы Марии была выбрана Анна-Мария Шуберт,
невеста дровосека Андреаса Штольца - скромная красивая девушка с кротким лицом
и прекрасными карими глазами. Да... это была славная девушка, в некотором роде
тот же Лотар, только женского пола. Она не промолвила ни слова, лишь покорно
потупилась.
В конце пастор сказал:
- Дети мои! Благодарю вас за
ваше искреннее и благочестивое стремление доставить радость нашему милосердному
Господу. Но, как пастырь, хочу предупредить вас о том, что мы беремся за очень
ответственное дело - может быть, за самое ответственное в нашей жизни. Мы
должны очень сильно молиться, чтобы Всемогущий Господь Бог позволил нам довести
начатое до конца. С этого дня всю неделю каждое утро в нашем храме будет
служиться месса. Я призываю вас воздерживаться от греха и усилить благочестие.
Для начала давайте очистим наши сердца в таинстве исповеди, ибо смерть по-прежнему
стоит у дверей и может посетить нас в любую минуту. Если кто-то из вас желает
на время подготовки нашей Мистерии принять на себя какие-то особые обеты, то
подойдите ко мне или к отцу Петеру за благословением.
Мы выстроились в очередь к
исповедальне. Как потом выяснилось, принять на себя какой-нибудь обет ради
святых Страстей Спасителя нашего пожелали большинство жителей деревни. Судья
Хольтофф дал обет всю неделю вставать с постели ровно в полночь, прочитывая
непременно по три главы из Евангелия. Иоахим Фогель, плотник, взял
благословение за неделю тысячу раз прочесть псалом «De profundis», каждый раз
совершая при этом земной поклон. И так далее. Думаю, с самого дня своего
основания деревня Рундшау не являла такого рвения к святости, как в тот
бедственный Год Чумы. Но ведь это рвение и принесло свои плоды.
Я тоже долго раздумывал,
какой бы обет на себя принять. Можно было бы, например, для смирения каждое
утро проходить путь от моего дома до церкви на коленях. Или (был, напомню,
октябрь, и землю на рассвете чувствительно подмораживало) всю эту неделю ходить
босиком. Для деревенского мальчишки, правда, это не диво: в наших краях и так
все дети лет до пятнадцати ходят босиком от снега до снега. Наконец, по совету
дьякона Фогта я остановил свой выбор на посте, обязавшись в течение недели не
вкушать ничего, кроме хлеба и воды. Я и по сей день время от времени так делаю,
в этом смысле подготовка Мистерии оставила мне хороший урок на всю жизнь - один
из многих уроков. Пост, знаете ли, очень благотворен для души, особенно ежели
при этом размышлять о святых и благословенных Страстях Господних.
Что же касается Лотара, то
он после особенно долгой исповеди благословился носить вериги, и в тот же день,
прежде чем отправиться со своим стадом на запоздалый выпас, надел под рубашку
конопляный пояс шириной в локоть. Был у старого Йоргена такой. Уж не знаю, для
каких целей его изготовили, но для целей умерщвления плоти, будучи надетым на
голое тело, он годился как нельзя лучше. Я, с разрешения Лотара, испытал его на
себе. Старые жесткие волокна топорщились и немилосердно впивались в кожу -
настоящая пытка. Лотара в первый день даже слеза прошибала с непривычки. Но он
выдержал всю неделю, и большую часть этого времени не выдавал своих страданий
ни единым мускулом. «Я вспоминал бичевание Господа нашего Иисуса во искупление
наших грехов, - рассказывал он мне потом. - Знаешь, по сравнению с этим
конопляные волокна - такой пустяк».
Было уже три часа дня, когда
жители Рундшау вышли из церкви, оживленно переговариваясь, как будто после
праздничного богослужения. Возле большого пруда, что рядом с церковью, стоял
Конрад Айзенштайн и занимался тем, что плевал в воду. Он увидел выражение наших
лиц и насмешливо скривился.
- Ну-ну, - сказал Конрад
Айзенштайн. - Решили повеселиться? Устройте себе праздничек, жители Рундшау,
ха-ха! Потешьтесь напоследок, пока вас не начало нести в оба конца.
После этих слов Конрад
Айзенштайн хохотнул. Смех у него был противный - словно ворона каркала.