Владимир Нестеренко
РАССКАЗЫ
Лица соседей
Квартира была средняя - двухкомнатная, на шестнадцатом этаже, жлобская до делов. Хозяева мне не понравились сразу же, при первой встрече - акцент, огромная нутриевая шапка хозяина, жена его жирная. Им за каким-то хуем понадобились деньги, и срочно - съезжали в спешке, оставили весь свой быт, фотографии, десяток макулатурных книг, инструменты, детские вещи - профи так не делают. Предыдущие мои хозяйки, вот те сдавали квартиру профессионально - в ней не было ни тарелок, ни чайника, ни утюга, даже ножа не было - нечего взять на память. Они вообще были смешные, две дылды ,мама с дочкой, матрёшки, правда с нарушенной субординацией, маму можно было вставить в дочку. Макияж у них был одинаковый, ужасный - я таких женщин видел раньше, в дурдоме, признак маниакальной фазы МДП.
А в ванной у них на серой стене было нарисовано тёмно-серое восходящее солнце, как на популярной в пятидесятые годы наколке "УТРО". К тому времени я почти год скитался по всяким хатам, и научился чувствовать враждебность чужого жилья, всей поверхностью тела, кожей. Новое убежище мне не понравилась, встречались хатки и пожестче, но это было какое-то безысходное: перекошенная, тёмная полированная стенка, нависающая над головой, бордовый поломанный диван, грязно - жёлтые обои, красные атласные шторы, хрустальная люстра из пластмассы, самодельная вешалка с литыми алюминиевыми крючками, как в пионерских лагерях.: Всё имущество было не просто дешёвым и поломанным, нет, оно изначально, ещё с фабрик выходило хуёвым, в городах только последние жлобы покупали такое говно. Именно в таких квартирах изуверы из КГБ устанавливали в стенах "генераторы мыслей", чем доводили трудящихся если не до гробовой доски, то до сумасшедшего дома.
Мысль сразу же пришла правильная: "Неплохо бы под Новый год на это люстре повеситься, сделать быкам подарок". Серьёзных дел в то время у меня уже не было - так, мелочь, делишки. Например, был смешной заказ, какие-то мелкие бизнесмены попросили выбить их партнёру, шустренькому старичку, зубы. Выяснилось, что он им задолжал, а на требования рассчитаться ответил так: " Страна в кризисе, денег нет, и когда будут - не знаю. Да и вообще, у меня зубы болят, мне в первую очередь нужно заняться здоровьем". Зубы выбили, но это не масштаб, так, типа развлечения... Девяностые заканчивались, беспредел стал превращаться в педерастию - все субъекты и объекты писали заявления, судились, работы стало меньше, и работа стала мельче: Тихо, как и положено нелегалу, я стал обживаться на этой хате, и сразу столкнулся с тем, что хозяева (после первой встречи я их окрестил "соседи") принимают слишком активное участие в моей жизни. Обычная практика съёма конспиративной квартиры такая (надеюсь, читателям не пригодится) - снимает квартиру легальный человек с паспортом, он же и общается с хозяевами, а живёт "брат" или "дядя", якобы временно. При правильной организации, если не шуметь, таким способом можно жить сколь угодно долго, и органы только отсосут сами себя:
Однако соседи ломали рамки отношений, они приходили (всегда вдвоём!) по выходным, забирали свои вещи, приносили новые, задавали вопросы, время от времени интересовались паспортом, как-то поймал соседа - лез в холодильник, какого хуя, спрашивается: Не нравилась мне и деревянная дверь - она легко выбивается кувалдой, и лёжа на полу в полшестого утра, в наручниках, остаётся только улыбаться голой жопой группе захвата и понятым. На все мои предложения поставить железную дверь "расходы пополам, в счёт квартплаты, вам же останется, на века, и дочкам вашим" - соседи отвечали одинаково: "Двери нови, замочок новый, италянский, хочешь ставыты двери - став, а нам цэ не трэба". Дней через десять замок заклинило, двери я выбил, уебал один раз, и они треснули по вертикали, почти посередине, оказались картонными - привет из золотых времён застоя, когда воры не выбивали двери, а открывали их. Соседи примчались через час - кто-то им стукнул, такие же ебучие соседи. Долгие переговоры ничего не дали, соседи упёрлись, я смирился с тем, что мне придётся поставить новые двери за свой счёт, либо чинить их двери, с которыми они "ще жилы б и жылы". Я выдворил соседей, вызвал мастера, сидел и ждал его, и ещё думал, не сходить ли за бутылкой. В голове крепко засела мысль: "Во всех несчастьях моей жизни виноваты жлобы". Я вспоминал детство в гетто, школу, институт (у декана была кличка "Толик сало", ещё с его студенчества, сейчас он ректор и академик), армию, работу, тюрьму... Так оно и есть - всё из за них, проклятых : Когда пришёл штрих с рулеткой, я уже знал, что делать, широко улыбался, чем его слегка озадачил.
-Глазок делай вот так - сказал я, и встал у косяка - на высоту моих глаз! Мастер, молодой жлобок, слегка охуел.
- Это, не высоко?
- Хуйня, у нас в семье все высокие!
Спорить он не стал, и к вечеру уже стояла железная дверь - краснокожая красавица, на века, и глазок (мастер назвал его "рыбий глаз") был на месте. Утром припёрлись соседи - взглянуть на новые ворота, насладиться увеличением своего богатства. Сосед подошёл к дверям, нажал на ручку, погладил красную дерматиновую обивку (я выбрал красную, чтобы не нарушать их стиль), привстал на цыпочки, вытянул шею, так что одно ухо прижалось к плечу, до глазка чуть-чуть не достал...
- Шось вроде глазок высокувато?
-Мастер, баран, размеры перепутал - улыбнулся я, представив, что сосед будет вспоминать меня каждый раз, когда ему в дверь позвонят. Всю жизнь. Ключей я им не дал - сказал, что у меня один экземпляр.
Потом было всякое на этой квартире - прибилась херсонская девушка, молодая и симпатичная, хоть и слегка шершавая на ощупь, я ебал её исключительно в жопу, посоветовал пацан, который её привёл. Там же мы начали пороть Васю, но это уже другая история.
Съезжал я с этой хаты в марте, убирала там в последний раз херсонская, которая сразу после Нового года подалась в Москву, поискать себе лёгкого хлеба. Холодильник поломался, лучше было его вообще не открывать - запах хуже, чем в морге:
Стояла ёлочка, люстру разбили розгами, обломки розог валялись по всей хате.
Ёлочку я украсил портретами соседей - нашёл пачку семейных фотографий, вырезал лица и нанизал на нитку - получилась гирлянда.
Думаю, что на самом деле им всё равно, и они меня не проклинают.
Рудольф Гесс, сидя в Шпандау, давал автографы надзирателям, разным американцам и французам, часто на собственных фотографиях. "Я НИ О ЧЁМ НЕ ЖАЛЕЮ" - вот что он им писал!
Наследство
To Loreena
Ехать было далеко, за шестьсот километров.
Поманеврировать в каком то городишке.
Как военный флот заходит в чужие порты, показать флаг, старинный, с мёртвой головой.
Мобилки, огромные «Моторолы» носили специальные люди, в руках, на манер ядерных чемоданчиков.
За городом мобилки не работали, да и в городе не везде брали.
Чтобы не потеряться без связи в дороге, решили ехать караваном, а встретиться за КПП на рассвете.
Караваны в то время ходили часто, и мусора на КПП по ночам записывали номера машин.
Старший, Санёк, шустрый, мутный, дядя лет сорока, дал мне ключи от хаты. Он как раз начал богатеть, и работал на износ, лез в каждую дырку, не хотел ошибаться, над ним тоже был старший.
- Вован, заночуете на хате, соберётесь с вечера, пусть водилы отсыпаются, а вы так перекантуйтесь, кроватей на всех не хватит. В шесть утра на трассе, первый мост за КПП. На хате сильно не бухайте, и не тушите бычки об столы, а то попривыкали, на хуй.
- Это что, твоя хата? Чего ты так колотишься?
- При чём здесь колотишься, - зачастил Санёк лагерной скороговорочкой, - хата съёмная, дорогая, я там и с тёлками зависаю, друзья приезжают, короче, ты понял, не хулиганьте, не ведите себя как всегда, пора культуры набираться.
- Хорошо, - я взял ключи, и мы поехали на базу.
Хата и в самом деле была дорогая – три комнаты, модная мебель, круглая ванна с чёрным зеркалом на потолке, здоровый телевизор «Сони», - я понял, чего Санёк колотился.
Особенно, когда увидел на полированном столе следы от окурков. Были, значит, прецеденты.
Выпили на восьмерых три бутылки водки, правда, литровых.
Мукачевский «Распутин» вставил не по доброму, да и обстановочка, зеркало в ванной.
- Вован, так Санёк здесь с тёлками зависает? – спросил Рыжий, считавши себя весьма продуманным, и всегда начинавший издалека.
- Надо газету купить, с объявлениями. Закажем двух дур на всех, лавэ есть, мне Санёк дал, – я понял Рыжего с полуслова.
- А эти? - Рыжий махнул рукой в сторону спальни, где храпели водители.
- Пускай спят, не хватало ещё разбиться на хуй.
- Я пошёл – Рыжий чуть ли не бегом рванул за газетой.
Через десять минут мы, усевшись вокруг стола, изучали газету, как на какой-то картине про ликвидацию неграмотности.
- Так, «Маркиза для вас», «Чаривни сумують», «Ночная бабочка» - куда звонить?
- Давай в «Маркизу» - они в центре, хоть не будут два часа ехать.
- Дурак, это ж диспетчер, а они могут вообще в сраке сидеть, это без разницы, - вмешался ещё один умный.
- Что значит дурак? Ты гонишь, вася?
- Кто вася?
- Бля, да хватит вам, бакланы голимые! - Рыжий не на шутку загорелся идеей культурно отдохнуть, и мыслил конструктивно.
Я набрал номер, после затяжных гудков на той стороне сняли трубку.
- Алё, - скрипучий женский голос.
- Я по объявлению. – долго говорить с обладательницей такого голоса не хотелось, такие голоски обычно отвечают в лифте, если нажать кнопку переговорного устройства.
- Два часа пятьдесят долларов, час - тридцать – проскрипела трубка.
- Давайте, двух девушек, на два часа.
- Вас там сколько? – подозрительно скрипнуло в трубке, наверно услышала голоса.
- Мы с товарищем, - спокойно сказал я, жестами показывая остальным на трубку, на лоб, а потом просто пригрозил кулаком.
- Хорошо, какой у вас адрес?
- Сейчас посмотрю – я полез за запиской с адресом, которую мне дал Санёк, и зачитал.
- Мы не поедем, - в трубке уже не скрипнуло, а звякнуло.
- Что? Что значит не поедете? Почему? – я растерялся.
- Вы лучше знаете.
Короткие гудки.
Минут пять мы проклинали скрипучую дуру. Рыжий нажал повтор, рассказал в трубку, через сколько минут мы у них будем, и что сделаем со старой блядью. В третий раз дозвониться не удалось, видно поставили в «чёрный список» на АОНе.
Мне стало интересно, я никогда не сталкивался с такими выходками, обычно просто не приезжали, если что-то подозревали.
В течение часа мы обзвонили всех «красунь», «чаривныць», «бабочек» и «кошечек».
Везде трудности начинались при введении координат.
В «кошечках» прохрипели: «Этот адрес не обслуживается» - видно официантка бывшая сидела на телефоне.
«Красуни» попросили больше не звонить.
«Чаривни сумують» просто положили трубку.
- Бля, да что тут было? - даже самый нелюбопытный из нас, Рома, работавший до революции на бойне, заинтересовался.
- Хуй его знает. Да может оно и к лучшему, один раз вот так жду халяв, звонок в двери, смотрю - а там два ОМОНовца стоят. Я волыну в окно, открываю - а они мне: Девочек заказывали?
Подрабатывали, суки.
Вечер воспоминаний, мата, «Распутина» и телевизора.
Наутро мы храпели в машинах, ехали хуй знает в какую жопу, навстречу судьбе. Пили воду, как Распутин перед смертью.
Закончив визит вежливости, пообедав, попёрлись домой, без ночёвки, да и где заночевать сорока разбойникам? В пещере?
Я сел к Саньку в машину, и рассказал ему эту историю. Он заржал, и не отрываясь от дороги, была ночь, и дождь, раскрыл мне глаза на загадочное поведение проституток.
- Там у меня запорожские пацаны останавливались недавно. Вот они и погуляли.
- В смысле? Не заплатили и охранникам дали пизды?
- Да ты хуёво их знаешь, Вован. Они говорят этой суке – «Смотри, не пришли каких нибуть поганок, чтоб тёлки были хорошие» - Санёк захохотал, коронки заблестели в свете фар встречного «Камаза».
- Ну и что?
- А привезли каких то поганок грязных – так они сутенёра в сраку выебали.
- Да ты что? Выебали? – я не на шутку удивился, и задал глупый вопрос: При тёлках?
- Ну да.
- А телок тоже? - я задавал вопросы, чтобы скрыть свою неготовность к таким событиям.
- Да нет, только в рот им посцали.
- Нехуёвые люди запорожские, - я тихо присвистнул.
- Не свисти, Вован, срок насвистишь, - заржал Санёк, сверкая фиксами.
Через пару месяцев, когда Саньку неизвестный гражданин выстрелил в затылок из ТТ и снёс пол черепа, я помчался к его бизнесмену, запуганному маленькому человечку. Саня из крысячьих соображений никому его не светил, чтобы не давать долю.
Мячик так боялся Санька, что Саня ему почти доверял, и хранил у него разную нелегальную хуйню. Про его существование я узнал случайно, и решил опередить других стервятников.
- Привет! Я за Саниными вещами, ему уже не надо.
- Простите, а вы кто? - заблеял хранитель.
- Ты что, хуйло, не понял?
- Понял. Вот, только видеокассеты, больше нет ничего, ничего нет – заплакал коммерсант.
- Ладно, хуй с тобой. Крыша будет та же, а деньги будешь давать через меня. Понял?
- Понял.
- Ну, надеюсь, мы ещё подружимся, - я забрал три кассеты и пошёл.
На первой кассете тёлкам ставили клизмы, а потом жрали говно. Один порнушник был похож на Гитлера. Сильно похож, только ручку не тянул.
На второй кассете жырный, кучерявый, похожий на литовца блондин с бородкой подвешивал тёлок на верёвке, обмотав эту верёвку вокруг цыцек. Пиздил кнутом, плётками, бамбуковой удочкой. Подвешивал к пизде килограммовые гири на цепочках, и гири от часов, в форме еловых шишек.
На третьей - суровые культуристы в белье от «Кэлвин Клайн» ебали друг друга.
Ну, допустим, про культуристов я всегда догадывался.
Я сидел перед телевизором, во все глаза смотрел наследство Санька.
И думал: «Какие ещё на хуй запорожские…»
ПРОПИСКА
Своего сменщика Коля убил сразу, одним ударом. Схватил с верстака молоток, и прямо по темени. Когда сбежались заводчане, спасать было уже некого, да и страшно, двухметровый дядя с окровавленным молотком в руке не подпускал толпу к телу.
Коля Пироженко испытал озарение, "прозрел". Сменщик был его товарищем, выпивали, играли в домино, но внезапно Коля понял - он враг, убийца, надо защищаться. Или он, или Коля, как на войне.
Суд дал принудку, лечение, как пишут в приговоре: "содержание в специальном медицинском учреждении до полного выздоровления".
Коля оказался живучим, и всё никак не выздоравливал. Времена были жёсткие, на свободе - всё тихо, мусора носили бутерброды в кобурах, двери в квартирах картонные. А в лагерях чай считался наркотиком, не выполнявших норму зеков сажали в карцер и кормили через день.
В Днепропетровске, в спецбольнице, где лечили убийц и диссидентов, санитарами были ссученые зеки, больных били, закалывали серой и галоперидолом. Жаловаться было некому, обратный адрес придавал самой трагичной жалобе юмористический оттенок.
Про Днепр, а там Коля просидел пять лет, он ничего особенного не рассказывал. Раз только вспомнил, что требовали соблюдать чистоту - если привязанный псих обсирался, говно заставляли сожрать.
Потом его перевели в другой город, тоже в спец, режим там был помягче, а ещё через пять лет - в обычный дурдом.
Это Колина мать перед смертью добилась его перевода, поближе к дому.
В больнице Пироженко был на хорошем счету. Он не спорил с персоналом, никуда не бежал, не хулиганил. Его кололи галоперидолом, и он сутками лежал на койке, как сытый крокодил в грязи.
Так он прожил ещё пять лет. Иногда Колю привлекали к труду, давали косу или лопату, поработать на благоустройстве территории. Ну, это была самодеятельность фельдшеров, заведующий запрещал давать ему даже отвёртку.
"Вы ещё не знаете Колю Пироженко" - эту фразу выучили наизусть все медсёстры и санитары, между собой посмеиваясь над врачами - перестраховщиками.
Жизнь Коля понял давно и глубоко, он знал, что от неё можно ожидать, и даже имел свою программу. Об этой программе доносили другие больные, везде свои интриги.
Программа минимум была такая: "Раз в неделю - бутылка водки, и всё будет хорошо". Ну а программа максимум кроме этой фразы заключала ещё и такую: "А то я за себя не отвечаю".
За пятнадцать лет скитаний Коля не ослабел, он был похож на человека, способного отвернуть шею любому, в полсекунды. Так оно и было.
Стриженый наголо, одетый в серую робу; с вытянутым, малоподвижным, ничего не выражающим лицом; фигурой, напоминающей два поставленных друг на друга мешка картошки, - Коля посвящал в свою программу косивших от армии малолеток, наркоманов и простых тихих сумасшедших. Те передавали просьбу родителям, мамы-папы привозили самогон, и всё было хорошо.
Как то Колю взяли в морг, вынести труп повесившегося на дежурстве фельдшера, и чудом уцелевший санитар вскоре уволился. Коля не любил трупы, вероятно, он любил жизнь, потому что в морге схватил прозекторский нож, и рванулся к санитару, как когда-то к своему сменщику. Спас растерявшегося санитара второй трупонос, наркоман и вор, скрывающийся в дурке от срока - выбил нож и успел ухватить Колю за кадык двумя руками.
Вернувшийся из отпуска заведующий опять назначил Коле нейролептики, тот лёг, и вставал только по нужде, поесть и иногда, редко - выпить, Коля не курил.
"Вы ещё не знаете Колю Пироженко".
Время изменилось, больницу сокращали, нечем стало кормить больных, а лечили, в основном, психотерапией, добрым словом. Кого могли - отдали родственникам, а одиноких хроников, вроде Коли, переводили в специнтернаты.
Там, в селе, работали и доживали полупомешанные, про которых пел "Лесоповал" - "…от детдома до дурдома - в Красноярских лагерях".
Спокойный и трудолюбивый псих, который и сорвался то всего один раз за пятнадцать лет, был первым кандидатом в интернат, быстро собрали комиссию и отправили. Заведующий был против, он считал Колю зверем в человеческом облике, но комиссии всегда видней.
Увезли Колю в пятницу, а в понедельник в больницу заехал воронок, остановился у приёмного покоя и стал разгружаться.
Сначала вылезли два мусора покрупнее, вытащили дубинки и встали у дверей. Потом на землю спрыгнул капитан, отошёл на пять шагов в сторону, достал пистолет из кобуры и скомандовал: "Давай!". Из воронка ловко прыгнул совсем маленький мусор, прапорщик, в огромной фуражке, в руке у него был конец длинной верёвки, уходящий во тьму воронка. Мусорок потянул за верёвку, стал наматывать её на кисть руки, и в дверях воронка показался Коля Пироженко, больничные узнали его по мешковатой фигуре и казённой одежде. Лицо его превратилось в чёрно - синюю бесформенную гематому, руки за спиной были скованы наручниками и примотаны к туловищу верёвкой, Коля был похож на муху в паутине, или на личинку в коконе. Ширинка была расстёгнута, и верёвка, за которую тянул мусорок, была привязана другим концом за Колины яйца.
"Вы ещё не знаете Колю Пироженко".
В документах, которые привёз капитан, было много интересного. Колю, наконец, узнали.
В специнтернате были нездоровые, неправильные порядки.
Например, прописка. Ветераны лагерей издевались над новичками, а Коля по жизни был ещё и фраером - он не совершал преступлений и не сидел, тот труп из далёкого прошлого не в счёт, это был бред, а не преступление.
Можно даже назвать то убийство случайным, по неосторожности, точнее, по слишком большой осторожности.
Неизвестно, что там каторжане пытались ночью сделать с Колей, может быть, заставляли его искать пятый угол, или выясняли, есть ли у него рога. Ну это не важно.
Коля прописался, но троих выписал.
Двоих сразу, третий умер на следующий день, в реанимации.
Выписывал Коля обычным кирпичом, прихваченным со стройки.
По приезду его сразу же послали на стройку, грузить доски.
А на Колин вопрос: "Нахуя эти доски?" завхоз неудачно пошутил: "Это тебе на гроб".
Одни жыды.
Жираф позвонил утром, он вообще жаворонок, виделись мы с ним редко. А может потому, что он потихоньку отходил от движения, нащупал себе пару жирных клопов - бизнесменов, потихоньку сам становился таким - же. Я помычал спросоня, что - не помню, а к обеду, приехав на стрелку в спортзал, увидел Жира, он меня дожидался. Верная примета, что дело было важное, по крайней мере, для него, обычно он опаздывал.
Жир-это от Жирафа, он мне как раз доставал до подмышки, значит Жираф, а как же ещё. С усами - Гитлер, карлик - Жираф, я, например - Малыш. Кандидатскую хуярить он бросил в начале движения, когда кандидаты наук торговали гондонами на базарах, сориентировался он правильно. Так, чтобы покончить с ним, в двух словах - он был еврей и мастер спорта по самбо.
- Привет, Малыш, есть дело.
- Ну? - я недолюбливал Жирафа, делить деньги с ним было тяжело. Пару раз поделив, я старался в сложные схемы с ним не нырять, а он любил сложные, с расчётом неликвидами и совместными вложениями в убыточные проекты.
- Тут один жыд есть, - скороговорочкой понёс Жираф, - Он квартиру у жыдов купил, они в Израильск уезжают, бабло взяли, а с хаты не съезжают...
- Тише, тише, ты притормози, я уже нить потерял, кругом одни жыды.
Кто едет?
- Жыды едут.
- А купил кто?
- Жыд один, бизнык.
- Так что надо, лавэ у них забрать?
- Нет, бабло уже в Израиловке, их просто поторопить надо, а то уже три дня лишних на хате живут.
- Бля, этот бизнык, он пидор редкий, потерпеть пару дней не может?
- Тебе лавэ надо?
- Давай адрес. И сколько денег?
- Сколько - не знаю, я не договаривался, мы с ним партнёры, сколько даст, в пределах полштуки, я в доле.
- В равной не получится, я ж сам не полезу, пацаны ещё.
- Ну, со всеми в равной. Только я тебя прошу, без всякой хуйни, как обычно.
- В смысле?
- Их только поторопить надо, желательно на словах, без террора.
- Как получится, по крайней мере, с хаты съедут, это точно.
- Пиши адрес.
Пацанов я нашёл в хуёвом настроении, с похмелюги и без копейки. Дверь в хату была открыта, чтобы сквозняк, солнце жгло, штор не было. Гвоздь лежал на раскладушке, Вася на диване, лицом вниз.
- Все на пол, руки за голову, блядь! - я молодцевато гаркнул, шутка, дверь надо закрывать, чужие ходят.
Гвоздь открыл глаз, посмотрел на меня, закрыл и попытался встать. Вася поднял руки, но уронил на уровне ушей, до затылка не донёс.
Растолкав Гвоздя и отправив Васю с десятью долларами за лекарством, я стал разглядывать обстановку, пока Гвоздь хлюпал водой в ванной.
История вчерашних событий в осколках, занимательная археология.
Прозрачные осколки из-под водки, цветные - пиво. На кухне было чисто, это потому, что продуктов у них не было. В холодильнике стояла сковородка с обуглившейся картошкой.
По хате были разбросаны использованные гондоны, причём завязанные узлом- изгалялись. На полу валялась разорванная на полосы, как цветок с лепестками, стальная эмалированная кружка, это Вася рвал руками, я пробовал как-то - нихуя, нужен талант.
Пора было отправлять пацанов на родину - крутить волам хвосты.
Город им не шёл на пользу. Жир, кстати, называл их "волоёбы" - за глаза, конечно.
Приняв по сто пятьдесят водочки, пацаны оживились, хотя слегка притормаживали, на всякий случай я повторял всё по два раза.
- Тут дело есть. Есть дело. Рубануть лавэ.
- Когда?
- Завтра утром. Завтра.
- Хуёво. Лучше прямо щас.
- Лучше утром - лохи на расслабухе. Жираф подогнал. Делюга простая. Но надо сделать красиво. Красиво.
- Жыд! - сказал Гвоздь, Вася заржал.
- Какая разница, и вообще, хватит ржать с похмелюги, вы ж не на курорте.
- Наебёт, - это уже Вася сказал, утвердительным тоном.
- Ну, на много не наебёт - один хуй пока работы нет.
- А шо там?
- Один жыд купил хату у других жыдов а они не съезжают. Тормозят.
- От, бля, жыды, ебать их в рот по нотам - Гвоздь порозовел от водочки и выражался красиво, лагерный шик.
- Короче, завтра в семь за вами заеду. Не нажирайтесь.
- Да загрызём, нахуй, - Вася уже настраивался на завтрашнюю акцию.
- Надо вежливо предупредить, что если к вечеру не съебутся - хуй доедут в свой Израиль.
Вася и Гвоздь заржали, как всегда, при употреблении слов "жыды"или "Израиль". Там, у них, в Карпатах, еврейский вопрос был решён давно, ещё при немцах.
В половине восьмого мы стояли возле объекта. Губа у бизныка была не дура, тихий район, центр города, сталинский дом, второй этаж. Вечером я облазил здесь всё, проводил рекогносцировку.
- Василй, ты пойдёшь через дверь, там телефонный провод - вырвешь его. Спросят кто - скажешь - новый сосед, снизу, кухню заливаете.
- Не откроют.
- Гвоздь откроет. - Я обращался уже к Гвоздю - Ты полезешь по дереву - видишь, прямо к балкону ветка, залезешь?
- Не хуй делать.
- Залезешь, и откроешь Васе двери. Только смотри, чтоб не было как с Муриком.
Мурик сидел, ему просто не повезло. Да и дохловат был, в спортзал не ходил. Он был первым на захвате, похожая операция. Дверь ему открыли, он ломанулся сразу на кухню, хозяин захлопнул дверь, остальные пацаны на секунду замешкались. Потерпевшие забили Мурика сковородками и сдали мусорам, получил шесть лет.
- Ну я ж не такой лох. Нож есть?
- На, - я достал из дверей "восьмёрки" огромный кухонный нож.
- Ну, я пошёл - Вася с трудом вылез с заднего сидения и потопал в парадное.
Гвоздь снял футболку, взял нож в зубы и полез на дерево. Сцена из "Острова сокровищ", Израэль Хендс, только масти на Гвозде были не морские, а лагерные. На плече, например -эсэсовский погон, ну и остальные в стиле "Карты и Гестапо".
Гвоздь уже почти добрался до балкона, как дверь распахнулась, на балкон выскочила тётка. Увидав худого как смерть человека с огромным ножом в зубах, она метнулась обратно, оставив балконную дверь открытой.
Это была ошибка.
Через три минуты дверь парадного открылась, вышел Вася, выглядел он колоритно - помятый красный пиджак, строгое выражение лица, в руках два чемодана, обмотанных скотчем. За ним - полуголый Гвоздь, с безумным взглядом, весь в синюю свастику, с чемоданом в одной и ножом в другой руке. Я уже стоял у машины, открыл обе двери, "восьмёрка". Гвоздь рванул на мою сторону, и его чемодан я в машину не взял.
- Ты что, охуел, брось его нахуй!
- Нахуя?
- Блядь, брось, убью!!!
Я не просто сказал, я ударил его этой незамысловатой фразой, он бросил чемодан и полез в машину. Вася успел закинуть чемоданы на заднее сидение, пока я разбирался с Гвоздём, и уже успел залезть сам, выволакивать чемоданы не было времени.
Так и поехали - с вещдоками.
По дороге пацаны кратко обрисовали ситуацию - муж, жена, дед и малолетка, дочка. Попадали на пол, просили не убивать. Им сказали - нахуй с квартиры, в залог взяли чемоданы, нельзя жыдам доверять.
Выгрузив пацанов на хате, и запретив им открывать чемоданы, я поехал встречаться с Жирафом.
Предстояло получить деньги - не самое простое дело, когда Жираф должен рассчитываться.
По телефону он попытался перенести встречу на завтра, я отказался.
Через полчаса договорились в оффисе заказчика, пресловутого партнёра - жыда, с которого всё и началось.
Оффис был в детском саду, в центре, бизнык его выкупил, и теперь между качелями и жёлтыми жирафами стояли их машины, в основном бычий кайф, вроде "Мустангов" и "Мицубиси 3000".
Жир позвонил, поднялись сразу к барыге. Тот выскочил из кабинета, жал руку, и нёс хуйню скороговоркой. Самый обычный бизнык, лет сорока пяти, галстук, рубашка, брюхо нависает, ручки маленькие. Поразили только бровки, поболее, чем у покойного Брежнева, а сам мелкий, непредставительный.
Брови не по чину носил.
Жир меня представил:
- Познакомьтесь, Михаил Семёнович, это мой друг. Мы приехали за гонораром.
- Конечно - конечно, я сейчас же рассчитаюсь. А вы знаете, Эдуард Борисович (это Жир), они мне звонили.
- Ну и что говорят?
- Жаловались, что какие-то фашысты с саблями к ним приезжали, ворвались в окна, угрожали всех убить, ограбили, забрали последнее. Они уже переезжают к родственникам. - он посмотрел на меня, улыбнулся и спросил - А нельзя ли вернуть вещи?
Я повернулся к Жирафу и сказал:
- Эдик, скажи Мише, что никто никаких чемоданов в глаза не видел. И кто ему это сказал - пидорас. И кто повторяет - тоже.
Михал Семёныч внезапно став серьёзным, тихо заговорил,- Да я же пошутил, это шутка, такая шутка.
Я опять обратился к Жирафу:
- Эдик, посмотри, когда Мишу будут хоронить, гробик не закроется до конца, бровки будут мешать, крышка пружинить.
После чего засмеялся, как Папанов в "Брильянтовой руке".
Бизнык достал из пиджака запечатанный конверт, и передал Жиру.
Я пожал ему руку, и сердечно сказал
- До свидания, Михаил Семёнович, очень приятно было с Вами познакомиться, побольше бы таких как Вы, всем бы жилось лучше.
- До свидания, взаимно удовлетворён знакомством - Михал Семёныч урыл в кабинет.
Конверт Жир начал рвать на лестнице - вдруг неожиданно остановился, положил его в карман и со словами "В парашу схожу" рванул вверх, в оффис.
Через пару минуты появился, открыл свою "девятку" и мы поехали.
- Жир, шо с деньгами?
- Здесь - он вытащил конверт и вынул деньги. Девять купюр. Четыреста пятьдесят баков.
- Ты ж говорил - пятьсот?
- Я не говорил. Я сказал около пятиста, конкретно я не договаривался.
- Странно, что четыреста пятьдесят. Цифра не круглая.
- Я же при тебе конверт открывал! - абсолютно естественно возмутился Жираф.
- Ну, хуй с ним.
Открывал он не при мне, и полтинник точно спиздил, если его сейчас потрусить - найду, скорее всего, в носке.
Но работы было сейчас мало, лето, застой в бизнесе, а Жир постоянно подкидывал подобную мелочёвку. Самое главное - он это понимал не хуже меня, и точно рассчитал порог, если бы не хватало сотки - я б обвинил его в крысятничестве, обшмонал, нашёл бы сотку и страшно обхуесосил. А то и пизды бы дал.
- Жир, возьми себе сотку.
- Почему сотку - в равной доле, сто двенадцать баксов.
- Блядь, мы ж рисковали как.
- Ну, так вы же там и пограбили, я ж долю не прошу.
- Да что там может быть, в чемоданах, - битые кишки и семейный альбом, раз деньги за хату уже в Израиле.
- Хорошо, сотку - так сотку, мне много не надо.
Согласился он неожиданно быстро, я укрепился в своих подозрениях. В следующий раз оговорю цену заранее, и задаток возьму.
На хате меня ожидали, чемоданы, конечно, открыли. Пора было пацанов депортировать, наглели, для них же лучше. Слегка поматерив их за самоуправство, я выдал им по полтиннику.
- По полтинничку, и кишки ваши.
- Блядь, жыды! - Гвоздь стал причитать - Я ж чуть с дерева не наебнулся, и за всё- полтинник, жыды ебучие, ну его на хуй такие работы!
- А шо, есть лучше? - Вася сохранял благоразумие, трезвым он вообще был почти нормальный, пиздел только выпив водочки.
- Мало. А в чемоданах нихуя толкового, бабское говно, кишки. Ещё альбом семейный - одни жыды.
- Всё нормально - Вася, оказывается, уже составил план на вечер. - Знаю двух дур, с Житомира, малолетки, работают, снимают хату тут рядом. Сегодня с ними повисим. А лавэ не дадим, покажем только. Кишки подарим, это наверно, той сцыкухи, дочки жыдовской, модные кишки.
Больше планов не было, я поржал и пошёл на выход.
Что скажут житомирские проститутки после расчёта вещами, я уже знал.
Запакованный
В принципе, Вася был очень приятным человеком. Умный, образованный, кандидат наук, воспитанный. Говорил по-русски без акцента. Легко входил в контакт с людьми, вальяжный такой, бизнесмен. А потом взял и вскрыл себе вены на руках и ногах. И разбил нос, поскользнулся в ванной, когда в ужасе из неё выскакивал. Он решил вскрыть вены в ванной, подобно благородным патрициям поплыть из ванны в Стикс. Патриции были в основном военные люди, крови не боялись, а Вася был комбинатор. За свою недолгую жизнь он успел завести пару жён, пару детей, перекидать всех без исключения друзей, и что самое неприятное - кинуть меня. В принципе, не сильно он меня и убрал - на двадцатку баксов - но это была последняя двадцатка.
Прибыл доктор Джамал, хуй его знает, как там его звали на самом деле, но Джамал ему подходило, он не задавал вопросов, носил бороду и был беглым зверьком, спасавшимся в нашей стране от зверьков – соотечественников. Джамал зашил Васе вены, перевязал, взял деньги и исчез.
Я думаю, что если бы дать ему денег больше, он так же тихо перерезал бы Васе горло.
Что-то в Джамаловом профиле не давало усомниться в таких талантах.
Вася выздоравливал, потихоньку отъедался, розовел и думал, что всё обойдётся - следил за новостями, раз попытался куда-то позвонить ночью, но был равнодушно избит хмурым пацаном, проводящим сутки с Васей - а сутки со стервой женой.
А потом повязки сняли, и Вася стал как новенький - маленький, толстый, поросший чёрным мехом мужчина сорока пяти лет.
Я к тому времени достаточно устал, ежедневно встречаясь с группами потерпевших от Васиных проделок, и терпеливо объясняя, что он должен мне, а потом уже им. Но всё было тихо, стрелки не перерастали в перестрелки, и даже наши братья из Ичкерии вели себя почти как люди - только верещали громче.
Пора было съезжать с хаты, которую Вася снимал, безбожно пыжа , и в которой вся ванная комната была в плохо отмытой крови. Переехали ко мне, к соседям, ёбаным жлобам. Жить мне там оставалось месяц, нужно было искать себе новый дом, так что Вася мне не мешал.
Дела шли плохо, из всего имущества комбинатора оставалась одежда, бритва и баночка лубриканта на силиконовой основе, купленного в секс-шопе. Он не растворяет гондонный латекс, и поэтому предпочтителен для ебли в жопу. В жопу он ебал только девушек, и на этом не экономил. На подобные развлечения и уходили заёмные средства. Ну, ещё на хаты, машины, деликатесы. Мои двадцать штук ушли туда же, в девичьи очечки.
Лубрикант ещё сыграет свою роль, опишу его подробнее - прозрачный цилиндрический корпус из пластмассы, сферическая крышка, три сантиметра диаметром, а в длину сантиметров семь. Шершавая херсонская девушка, любительница анального секса, сказала о лубриканте следующее:
- Им можно его же намазать и затусовать .
По мере выяснения обстановки, я обратил внимание, что Вася выглядит всё хуже и хуже. Сначала исчезли часы, потом свитер «Пол и Шарк», вместо него появилась байковая рубаха в клеточку, потом ботинки «Сержио Росси» превратились в китайские кроссовки «Аднидас», правда джинсы были Васины - ну да куда ж они денутся, размер дикий, притом, что штанины укорачивались при покупке сантиметров на десять. Ничего из его кишок мне не подходило, оставалось утешаться, что пацаны будут выглядеть солиднее, а не как раньше - сбор блатных и шайка нищих.
Времени было достаточно, разборки продолжались, возникали какие-то совместные проекты использования Васиных талантов, а Вася тем временем сидел на хате, на вопросы отвечал односложно, часто плакал. Депрессия, блядь. Нужно было его как-то отвлечь.
Как всегда, идея с посвистом пронеслась в воздухе…
- Слышишь, пидор, а хули ты так вольно живёшь?
- ???
- Будем тебя, ебуна, пороть!
- Как… пороть?
- Розгами, блядь!
Тут же всё стало претворяться в жизнь, «пацан сказал - пацан сделал», поехали резать розги, стали живо обсуждать, как лучше пороть, движуха , блядь.
Толком никто нихуя не знал - так, понаслышке, по старым фильмами, по садистским порнухам, вспомнили, что розги размачивали в воде, в хрестоматии школьной какие-то россказни, Чехов или кто там.
Культура порки у нас совсем утеряна. Мусора пиздят дубинками, пацаны - битами или клюшками, одного раз отъебашили дюралевыми вёслами.
Плети, кнуты, розги – для нашего человека это всё уже бутафория, сказки, арсенал садистов, всё не всерьёз.
Приехали люди с розгами, нарезали вербы в Гидропарке. Вася разделся, обвёл всех влажными глазами, лёг ничком, складки жира растеклись по соседческому дивану грязно-красного цвета, всё это было похоже на место преступления, да им и являлось…
Дальше свист, шипение, стоны и багровые полосы на спине.
Ну и смех – а нахуя же всё это затевалось?!
- Поперёк отхуярили-давай вдоль!
- Бля, в клеточку получился. «Это же Клетчатый», блядь!
- Хыхыхы!!
- Дай я его переебу, за всю хуйню, я наискосок буду пиздячить…
- Сука, розги хуёвые, ломаются.
- Блядь, люстра посыпалась!
- Хуй с ней!
- Хыхыхыхы!!!
Через час кончились розги, вид у Васи был хороший, но какой-то недовыпоротый.
Спина была в мелкую клеточку, багровые, синие, лиловые клеточки на жёлтом фоне, чёрный мех, Вася вспотел, но держался молодцом - не кричал, только стонал и глубоко дышал, отдувался.
Пол усыпан измочаленными розгами, пластмассовыми висюльками с люстры, еловой хвоей, окурками, хуй знает чем. Закурили, налили Васе стакан воды, он звякал зубами по стакану, пил и недобро смотрел исподлобья. Ну а мы думали, как бы его ещё развлечь. Пиздовать ночью за розгами никому не хотелось, мороз, ветер, да и зимняя верба не оправдала наших надежд. Устроили на хате шмон, искали, чем бы ещё Васыля выпороть, нашли кусок стального троса.
Хозяин хаты, ёбаный чёрт, завалил балкон всякой хуйнёй, разобранными моторами, проволокой, какими-то непонятными железяками. Думаю, все эти вещи были спизжены на заводе, где он работал. Время от времени я развлекался, выбрасывая железяки за борт, смотрел и слушал, как они приземляются. Самый лучший звук дал блок цилиндров от «Москвича».
После первого удара тросом, кожа на спине вздулась полосой, налилась кровью, почернела, полоса пульсировала. Вася стал кататься по дивану, скатился на пол, на исполнение было не похоже …
К сожалению, мы живём не в пустыне, и не в голливудском боевике. Всегда нужно иметь в виду, что кроме хороших, плохих и потерпевших есть ещё четвёртая сила- мусора. И они иногда проверяют паспортный режим, останавливают машины, задерживают на улице, короче, пьют кровь как могут. Спускать с Васи шкуру пока не входило в мои планы, но взгляд у него был недобрый, а хотелось, чтобы Вася смотрел добро и кротко, нужно было ещё работать.
Тут я и вспомнил одну историю, которую рассказал мне много лет назад знакомый, вернувшийся из Ливии, где он строил какую-то хуйню.
Муаммар Каддафи время от времени ловил клин и в корне менял политику. Где-то в середине восьмидесятых он от строительства социализма перешёл к строительству нового исламского государства. От социализма остался дефицит, во всех магазинах стоял, в основном, какой-то один товар. Томатная паста, например. Ну а первым исламским делом стал запрет на алкоголь. Наши строители жили отдельно от арабов, в барачном городке, посреди пустыни. Ввозить алкоголь специально для наших быков, конечно, никто не собирался. Жлобы долго не думали, и начали гнать самогон из томатной пасты. Перепадало и туземцам, короче, в пустыне появился ещё один оазис.
В выходной день приехал джип с двумя ливийскими полицейскими и переводчиком. По радио всех советских строителей попросили собраться на площади, и когда черти собрались, переводчик зачитал бумагу.
В бумаге было сказано, что советский гражданин Салупок продавал ливийским гражданам алкоголь, что строго запрещено.
Исламский суд приговорил Салупка к ста палочным ударам.
Тут же из джипа достали и установили на земле какую-то специальную треногу, а из толпы вывели охуевшего от такого оборота событий Салупка.
Полицаи перевернули его вверх ногами, зажали ноги в приспособлении и дали зимогору сто палок по босым пяткам.
После этого переводчик поблагодарил всех за внимание, полицейские собрали треногу, упаковались в джип и уехали.
Мне в этой истории особенно понравилось, что суд рассматривал дело Салупка не просто без него, но подсудимый даже и не знал, что его судят. Так сказать, он ещё ни сном - ни духом, а пяточки его уже в чужих руках.
Ну и конечно то, что советский коллектив позволил каким-то ёбаным дикарям безнаказанно надругаться над своим товарищем.
- Ну-ка, Вася, согни ноги, проверим, какой ты, блядь, герой.
Вася опять лёг лицом вниз, и согнул ноги в коленях, так что его уродливые ступни уставились на нас. Немой, бля, укор садистам.
После первого удара Вася начал жевать подушку, но ногами не дёргал, и мы ему въебали сто раз по пяткам. На последних тридцати ударах он начал прикрывать одну ступню другой, выглядело это комично, если бы дать ему в ноги кусок хозяйского мыла, то он бы заодно и носки себе постирал. Результат был хорошим, ноги Васю не держали, но взгляд по-прежнему был недобрым.
Прошло пол года.
Раз в три дня я приезжал проведать Васю, привозил продукты и порол. Конечно, деликатесов не покупал, но кормили мы его вполне сносно.
Восемь буханок чёрного хлеба, две пачки маргарина, по два кило пшена и перловки. И ещё килограмм мороженой мойвы. На месяц хватало. Готовил он себе сам, а на пасху я принёс ему кулич, бутылку пива и два яйца, крашеных зелёнкой. На пасху я его не пиздил.
Ступни у него закалились, как у каратиста, вполне мог бы ходить в Индии по углям. К лету он уже выдерживал за один сеанс пятьсот ударов тросом.
Когда я заходил в хату Вася покрывался гусиной кожей, вся шерсть на нём становилась дыбом. Взгляд у него был добрым, немного печальным, но добрым.
Всему в жизни приходит конец, плохому и хорошему. Настало время и нам с Василием расстаться. Перед тем, как передать его следующим кредиторам, я вручил Васе флакон с лубрикантом, и попросил засунуть его в жопу, чтобы не потерялась единственная личная вещь. К тому времени все мои просьбы он исполнял быстро и без вопросов. С личными вещами в очечке, в новой одежде из секонд-хенда, стройный, даже худощавый - выглядел он просто прекрасно.
При передаче пленного представитель принимающей стороны, огромный зверь, забеспокоился и спросил:
- Э-э, слишишь, Ваван, а у нэго дэньги эсть, ми что-ли его кормыт будэм, что-ли?
Я с интересом посмотрел на Васю, потом на джигита, улыбнулся, пожал Васе руку, пожал лапу джигиту и сказал:
- Муса, ты не волнуйся, он запакованный.
Работорговля
Я стоял в парке, в парке боевой техники, держал в руках сошник от гаубицы и думал.
Сошник - это такая стальная хуёвина, похожая на оперение стрелы, весом килограмм в пятнадцать. При его инсталляции применяется кувалда, деинсталлируется ломом, и ещё его нужно красить в защитный цвет. Дело поворачивало к зиме, точнее, зима уже началась, хотя на календаре упорно был ноябрь, но снег, ветер и мороз присутствовали.
Мысли были простые, дембель, пизда, ну и о том, красить ли сошник, или забросить его в снег, с глаз долой, и покрасить весной.
Размышления прервал пронзительный голос, что-то среднее между рёвом и скрипом, это наш командир дивизиона, майор Монтана, внезапно зашёл с тыла.
- Так, бля, сержанты! Кто хочет в карантин, молодое пополнение обучать?
Сошник полетел в сугроб, один вопрос решён, не важно, попаду я в карантин, или нет.
- Товарищ майор, я пойду!
- Ты, бля, в учебке был? Или мы тебе тут звание, нахуй, привесили?
- В учебке был.
- Ну, хуй с ним. Иди в казарму, доложишь начальнику штаба, что я тебя в карантин откомандировал. И смотри у меня, нахуй!
- Так точно.
- Там духам шапки выдавать будут новые.
- Да я ж понимаю, товарищ майор, я не по этим делам…
- Так вот, что это за хуйня, как выйдет наш дивизион на построение - все шапки то горелые, то ушитые, то хуй знает что. Понял?
- Так точно, будут шапки.
- Я тебе этого не говорил.
- Так точно, Рашид Хайдарович, не говорили.
- Ну, пиздуй.
- Есть!
Пиздовал я быстро, Монтана мог и передумать.
Начштаба, неизвестно с каких хуёв, был в хорошем настроении, так что мозги мне почти не ебал, только коротко напутствовал, чтобы я не ходил в самоволку, не пил водку с димедролом, а также предупредил о том, что наш дивизионный обычай пиздить сослуживцев сапогами по голове может для меня закончиться хуёво, и вместо дембеля будет дизбат.
Карантин организовали в казарме пехоты, куда девалась пехота, было непонятно, скорее всего, попиздила в учебный центр, жить в палатках и привыкать к земле.
Собралось нас семь человек сержантов, все из разных подразделений, все со своими заморочками.
У меня был ориентир на шапки, у хмурого сапёра из Вологды голова пухла от ремней, тамбовский химик Ежов был озабочен сапогами.
Припиздил начальник карантина, химический майор Нетешин, двухметровый дядя с чапаевскими усами. Кроме усов, у него был орден «Красной звезды», видимо в Афгане успешно отравил пару сотен душманов. Про Афган он не распространялся, а начал издалека, представив нам своего заместителя, капитана Вонзюка, я, впрочем, его и так знал.
Вонзюк был военным дознавателем в деле о побеге рядового Морараша, который послужил у нас в дивизионе неделю, и побежал, куда глаза глядят.
Вонзюк меня тоже узнал, и тут же высказал загадочную для непосвящённых мысль, обращаясь лично ко мне:
- Я в душу не смотрю, я сразу в горло смотрю, или в еблище заглядываю. Особенно ты, сержант.
Это было правдой, в процессе дознания, когда он зачитывал жалобу Морараша, то, дойдя до места «…после этого сержант Нестеренко ударил меня ногой в грудь…» немедленно въебал мне кулаком в кадык.
Ну, кто старое помянет…
Майор поспрашивал нас на предмет устава, потом рассказал, что в войсках химиков называют «военными пчеловодами», из-за бензольного кольца на эмблемах, а на самом деле это не так, вплоть до помещения на гауптвахту.
Потом рассказал, что иногда новобранцы не понимают, почему они должны подчиняться какому-то сержанту. Другое дело майор, у него и усы, большая звезда на погонах, хромовые сапоги.
После этой фразы я майора признал.
А сержант Ежов при слове «сапоги» вздрогнул.
Потом дежурный выдал нам автоматы, и до ужина мы ползали в снегу за казармой, под руководством Вонзюка, до тех пор, пока не стали похожи на гвардейцев, которых боится Америка, а не на ёбаных слонов, как обычно.
На другой день прибыли духи. У нас их только переодевали в форму, давали стрельнуть из автомата, потом присяга - и в Германию, аэропорт Темплин, нахуй. Ну и учили, разумеется, Родину любить.
Миномётчик, командир первого взвода, мой земляк с Украины, оказался очень весёлым человеком. В частности, обнаружив у себя во взводе рядового Счастливого, каждый день отправлял его мыть парашу. Мне же было не до развлечений, Вонзюк постарался использовать всех максимально эффективно, и назначил меня командиром взвода особого назначения, помня мои успехи в воспитании Морараша.
Взвод был то, что надо. Спортсмены, блядь. Их у нас тоже, только приводили к присяге, и в Москву, в спортроту. Хуй его знает, какие они там были спортсмены, потом я никого из них не видел среди чемпионов. Всё по блату, империя догнивала. Все, суки, из столицы, все умные, неебаться в сраку, в курсе событий.
Какой-то футболист, например, в первый же день сообщил мне, что в Москве был кидалой, бомбил утюгов. Запугивал, наверное. На другой день с него сняли шапку на лестнице, благо дурачок был двухметровый, и шапка сама просилась в руки.
Майор сказал перед строем, что видит наш взвод, как образцовое спецподразделение тяжёлых ассенизаторов, ну а осуществлять его мечту на практике пришлось мне. Орать я уже не мог, обходился жестами, а как жестом покажешь, что не «хуй тебе», а именно «залупу»?
Шапки я бросал ночью из окна сообщникам, а по верёвке поднимал наши убитые шапочки, которые, вероятно, помнили ещё Гитлера. Вход в казарму майор закрывал на замок, так как вокруг новобранцев крутилось огромное количество дедов, с целью урвать, что возможно.
Съездил за духами в Ярославль, там меня впечатлила сцена в военкомате.
Сто бритых юношей построили в колонну, тьма, снег, тусклый жёлтый свет фонаря, классическая картинка из учебника по тяжёлой жизни, если бы такой был написан. Вышел «покупатель», маленький мичман в чёрном, похожий на всех гестаповцев из «Семнадцати мгновений весны», и неожиданно яростно, со злобой, с каким-то непонятным мне злорадством, чеканя слова, сказал:
- Едем во Владивосток, Тихоокеанский флот, служить три года! Не ждали, суки?!
Стоявший в первом ряду мальчик тихо, не оседая, как стоял - так и упал, лицом вниз.
Набор в Германию закончился, и последнюю партию духов дивизия оставила себе. С этими пришлось возиться, строевая, зарядка, уборка, разгрузка угля, уборка снега, тактические занятия.
Тут я и встретил капитана Петренко, ещё одного земляка. Он был начальником санчасти, а я у него как-то лежал неделю с воспалением лёгких, и сохранил о нём самые хорошие воспоминания. Демократичнее его в полку был только начальник склада ГСМ, вечно пьяный лейтенант, который деньги, вырученные от хищений бензина, пропивал со своими солдатами, двумя чёрными от мазута складскими крысами.
Петренко угостил меня сигаретой с фильтром, и завёл разговор о том, что кадры решают всё. Это я помнил ещё из истории КПСС, кроме Петр Петренко угостил меня сигаретой с фильтром, и завёл разговор о том, что кадры решают всё. Это я помнил ещё из истории КПСС, кроме Петренко так считал и товарищ Сталин.
В санчасти были два «Уазика», с водителями постоянно приключались какие-то истории. То привезут в часть блядей, то наоборот, сами поедут ночью к блядям. Последняя поездка была дальней, в Москву, уходили от погони, перевернулись, и сейчас сидели оба в Москве на гауптвахте, в Алёшинских казармах. Санчасть была фактически разоружена, генералитет вероятного противника и лично президент Рейган ликовали.
- Нестеренко, ты мне можешь найти двух водителей из молодых?
- Могу, конечно.
- Теперь слушай, сержант, внимательно. Не из Москвы, не из области, чтобы мама-папа были. Не чурбанов и не сибирских отморозков. Школу чтобы закончили. А лучше всего из села.
- Посмотрю, товарищ капитан.
- Посмотри, иначе пиздец санчасти. Хохлов тоже не надо, а то скажут, что я хохлов подтягиваю в санчасть, завидуют, подкапываются.
Взяв у него полпачки сигарет, я попиздил в казарму, на ходу обдумывая, почему в армии украинцы никогда друг за друга не заступаются, и не помогают ни в чём. Русские, правда, тоже. У них даже поговорка есть: «Земляка отпиздил - как дома побывал». Придя к нехитрому выводу: «потому что суки», я уже думал о деле.
В карантине были два брата, из Тамбовской области, оба водителя, простые пацаны. Вопросов не задавали, не ныли, то, что надо. Такие ребята если и делают что-нибудь нехорошее, так уже навсегда, например, расстреливают спящих сослуживцев. После карантина их должны были отправить в ремонтную роту, это были наши соседи по казарме, я хорошо знал, какие там порядки, и для начала решил открыть тамбовским глаза.
- Пойдёте, ребята, в ремроту. Знаете, что это?
- Никак нет, товарищ сержант.
- Да ну нахуя это «никак нет», мы ж просто говорим, не в строю. Закуривайте, земляк угостил, с фильтром.
Закурили, и в умывальнике я в кратчайший срок нагнал на братьев такой жути, что они и пепел забыли стряхивать.
- Там конечно, нормально, в ремроте. Хотя, есть и элементы дедовщины. Старшина с командиром недавно пропили всю солдатскую получку. Ремрота без денег осталась, в чайную не сходишь, так они там развлекаются, как могут. Вот, к примеру, такая шутка. Одному молодому завязывают глаза, и нагибают раком. Как только ему дадут сигнал, а именно, переебут ремнём по спине, он должен правую руку резко выбросить вперёд, чтобы указательным пальцем пробить газету, которую перед ним держат. А за газетой другой молодой стоит, тоже раком, без штанов. Вот первый ему пальцем прямо в жопу и попадает. А на прошлый приказ что придумали? Там у них был солдатик, Соколов фамилия, маленький такой, из Тамбова, кстати. Так они три тумбочки одна на другую поставили, он вскарабкался туда, и приказ об увольнении в запас зачитывал. Кто ж виноват, что он однофамилец министра обороны? Как прочитал приказ - они нижнюю тумбочку выбили, тот и полетел с верхотуры. Разбился сильно. Кстати, вы ж Денисовы? Точно, однофамильцы нашего комдива, так что я вам не завидую. Кстати, высоты не боитесь? А то там же в два яруса койки, они космонавтов всегда запускают. Снизу ногами пизданут по сетке, вот и летишь со второго яруса на пол. Ну, там вообще, в ремроте, весело. Конечно, чурок там поменьше, чем в пехоте, но там чурки злые, не чурки даже, а звери, с Кавказа. Вон у них старшина был, грузин - служил себе, служил, вдруг выяснилось - ебёт солдат в жопу, в ленкомнате. Так его перевели в стройбат, к землякам, видел его недавно, говорит, что по сравнению с ремротой у них тишина и покой. Кстати, вы штангой не занимались? Жаль, потому что там всю работу только «самцы», молодые, делают, а вас только двоих туда направляют. Знаете, сколько каток от танка весит? Дохуя, даже больше. А в танке их четырнадцать штук, не успеешь все снять днём - ночью будешь работать. А спать, конечно, на ходу.
Пора было переходить к сути.
- На присягу родные приедут?
- Приедут.
- Вы скажите, чтобы две бутылки водки купили, а я тут поговорю, может, вас в санчасть возьмут, хотя, конечно, служить надо там, где прикажут, не ловчить нихуя, не косить.
- Товарищ сержант, да мы…
- И колбасы, блядь! Хоть варёной, хоть какой, - надо же было держать марку человека из Хохляндии.
На присяге мне передали пакет с водкой и колбасой. Полдела было сделано. Я быстренько попиздовал в санчасть, водку занёс к себе в дивизион, не с духами же её пить. С врачиком всё решилось ещё быстрее, он записал фамилию водителей, буркнул, что Карлссон (так дразнили за характерную фигуру командира ремроты, старлея) должен хуй сосать, причём давно и всю жизнь. Потом он посмотрел на меня и сказал одно слово:
- Ну?
- Сплю я плохо, товарищ капитан, каждую ночь мать сниться, к себе зовёт.
- Она что, умерла?
- Нет, живая.
Поржав над шуткой, он полез в стол и выдал мне две упаковки барбитуры, не помню, то-ли нембутала, то-ли барбамила, я тогда в медицине не сильно понимал.
Ночью я попиздил к себе в дивизион. Дверь майор перестал закрывать на замок, молодые были пустые, всё уже сменяно, украдено и отобрано. Одеваться я не стал, натянул сапоги, шинель, всё на бельё, расстрельная форма одежды.
Сели в каптёрке, и приняли с приятелями водку с барбамилом. Попиздели за жизнь, за дембель, поржали с германских дедов, которые ждали молодых, чтобы на дембель поехать в новых шапках, ремнях и прочее, а вот хуй им на рыло, не нихуя вышло, из-за нас. Всё-таки, издевательство над слабыми не доставляет такого удовольствия, как издевательство над равными, над такими - же, как и сам.
Я тогда ещё не читал философов-пессимистов, и доходил до подобных мыслей самостоятельно. Водку добили, и я пошёл в карантин, потому что уже мало что понимал, от барбитуры, и с непривычки, у нас в дивизионе не пили, из всех развлечений были только телевизор и дедовщина.
Проснулся я, стоя на голове. Койка сразу же развалилась, и меня ещё и ебануло по голове спинкой. Вскочив на ноги, ещё не понимая, что происходит, я увидел химического майора. Это он ускорил мой подъём, поставив койку на-попа. Было часов восемь утра, добудиться меня без майора не смогли. Нетешин посмотрел на меня, вытянув правую руку парралельно земле, указал ею в сторону казармы артдивизиона. Этот жест он дополнил двумя словами:
- На хуй!
Мы расстались как джентльмены, без рапортов и пререканий. Не зря же я признал майора с первого дня, всегда видно, кто пидор, а кто нет. Сошник я достал из сугроба и покрасил.
И теперь, в отставке, я думаю - ну и нахуя же я остался в армии? Не лучше было бы пойти в коммерцию, на худой конец, в работорговлю, ведь получалось же.
