Непонятно, почему кое-кто так вдруг перепугался за Маршака – не по силам мне сровнять с землёй его мастерство переводчика, да и желания такого варварского, собственно, сроду не было. Поэтому сразу почётче про задачу этой простенькой работы: она в том, чтобы показать специфику подхода давно в Бозе почившего Самуила Яковлевича к переводческому труду. Каковая специфика, на мой взгляд, состоит примерно в следующем.

Маршак, будучи в своё время отъявленным монополистом в деле перевода классической британской поэзии, вынужден был, конечно, утвердить какие-то критерии качества – ну, понятно, наиболее отвечавшие его собственным творческим возможностям и творческой манере. Естественно, это ему удалось. Я не хочу сказать, что его художественные принципы были непременно и абсолютно гадки. Нет – М. старался изо всех сил приблизить (может быть разве – чересчур механистически) русский текст к оригиналу как по содержанию, так и по форме. Но: при том у переводчика-монополиста было как минимум три существенных порока, которые казались не Бог весть какими ужасными в советское время, но сильно раздражают сегодня.

Во-первых, несомненным коньком Самуила Яковлевича (в соответствии, видимо, с природным даром именно «детского поэта») был перевод традиционной английской детской поэзии. Трудясь на сей ниве, поэт наработал некое ноу-хау, каковое прекрасно себя оправдывало, пока он переводил анонимные и фольклорные песенки, где не надо было заботиться о передачи индивидуального авторского стиля, сколько-нибудь понимать мировоззрение переводимого поэта и т. п. Беда в том, что когда впоследствии Маршак брался за переводы авторской поэзии, бронебойное ноу-хау уже зверски подминало его под себя… и самые разные поэты начинали – его недюжинными стараниями – говорить по-русски в единой манере, максимально приближенной к самым простым образцам фольклора. Естественно, вслед за этим приходилось существенно ретушировать их портреты, создавать их мифологические образы – в основном всё на ту же колодку весельчака-жизнелюба-балагура-романтика, если чем и озабоченного, то обличением богатых, власть имущих… и служителей Господа (вопиющий пример в этом плане приводит Витковский – когда, переводя Бёрнса, Маршак превратил бордель в церковь).

Во-вторых, по той же (вышеупомянутой) причине вполне взрослые иноязычные поэты становились трудами Маршака на удивление инфантильными, вечно сюсюкающими господами. Мудрено ли: маститый переводчик уже не представлял себе иной читательской аудитории, нежели детской… или, скажем, «советской»: рабочий с крестьянином, мол, в культурном смысле – те же дети, так им такое будет как раз впору.

В-третьих (и это существеннейший недостаток не только Маршака-переводчика, но и Маршака как оригинального самостоятельного поэта), его индивидуальный поэтический язык оказался настолько не похож на живой современный русский язык, настолько выхолощен и «лишён вкуса крови», что в нём просто катастрофически не хватало средств не только для того, чтобы индивидуализировать стиль переводимых поэтов, но даже и на то, чтоб адекватно передать какие-либо относительно сильные чувства, ударные приёмы того или иного автора и т. п. Переведённые С.Я. стихи Чосера, Шекспира, Блэйка и других можно, кажется, перемешать и легко выдать человеку, не искушённому в английской классической поэзии, за творчество одного сочинителя.

Теперь поглядим, в какой мере эти характерные недостатки проявились в одной из – кто спорит! – наиболее удачных переводческих работ Маршака.

Давайте я не буду категорически настаивать, что “Heather Ale” следует одновариантно переводить как «Вересковое пиво». Мне уже накидали цитат (обязанных, впрочем, своим происхождением, рискну предположить, уже именно существованию стивенсоновской баллады) о том, что в сочетании с прилагательным «вересковый» слово «эль» может означать медовую брагу. В конце концов, и по-русски под словосочетанием «кислые щи» в XIX веке подразумевали, бывало, разновидность кваса (правда, те «щи» действительно подавались в русских трактирах в соответствующей посуде – а насчёт возможности выпить в каком-нибудь шотландском кабачке того же времени «верескового эля» я сильно сомневаюсь: кто бы тогда захотел сочинить про него романтические стихи?). Однако же, факт в том, что легендарный напиток называется в стивенсоновской балладе только «элем», без предполагаемых синонимов (например, “mead” – то есть спиртной напиток «мёд» прямым текстом), разве что «drink». Тогда отчего бы не перевести это на русский как «вересковый эль»? Попробуйте мне сказать, что такой перевод не имеет права на существование.

Но переводил, разумеется, не ваш покорный слуга, а Маршак 65 лет назад. И мне интересен его выбор ключевого слова. Самуил Яковлевич-то наверняка прекрасно отдавал себе отчёт в том, что эль – это пошлый напиток пиво. А если абсолютно правы мои сегодняшние оппоненты – то и пошлый напиток брага. При том, что оба пойла прекрасно годились бы Стивенсону: он писатель жёсткий, принципиально не желавший проводить чёткой границы между добром и злом в человеке, а в данном случае пытавшийся изложить современным английским языком «чёрную», кровавую гэльскую ЛЕГЕНДУ, – и никоим образом не годились Маршаку, безнадёжно запрограммированному на перевод nursery rhymes! Ибо С.Я. писал по-русски уже не жуткую легенду, где все активные персонажи суть форменные исчадья ада – а возвышенно-романтическую СКАЗКУ со «злодеями» и «героями» (Роберт Луис волосы бы на себе рвал, имей возможность ознакомиться, так сказать). Именно из русской сказки и позаимствован напиток-заменитель. Он чем особенно хорош? Омонимичностью своего названия, как вы понимаете. В русском ведь нет специального слова «хани» – т.е. мёд-выпивка и мёд-лакомство звучат одинаково невинно: хоть сейчас на детскую-советскую аудиторию.

Теперь поглядим, каким образом советский переводчик превращает жуткое предание в этакую Сказку О Старчише-Кибальчише И Специфической Военной Тайне. Конкретно.

Вроде бы можно было и не придираться к сказочному зачину, придуманному Маршаком и отсутствующему, естественно у Стивенсона: «Из вереска напиток / Забыт давным-давно.»

Тем более, что дальше идёт точный перевод авторского «Was sweeter far than honey, / Was stronger far than wine.» И даже не важно, что британец ничего не говорил про «забыт». Просто Р.Л. – не совсем таков, каким нам его представляет С.Я., уже с самых первых строк. Стивенсон, как вы помните, – из великой команды викторианских писателей, начавших делать совсем новую литературу, литературу XX века, для чего им пришлось ввести свежие творческие принципы, разработать новейший инструментарий… всем эти мы пользуемся как писатели до сих пор. И “Heather Ale” написан одним из этой компании, что видно с тех самых первых строк баллады. Она ведь начинается прямо из затакта, будто бы имитируя обрывок хроники: «From the bonny bells of heather / They brewed a drink long-syne…», ибо автору нужды нет гадать, как дети или пролетарии растеряются и затормозят от этого внезапного «they».

Однако от тех «they» переводчику всё же никуда не уйти – и вот они появляются (во второй, по Маршаку, строфе): чинно и сказочно.

«В котлах его варили

И пили всей семьей

Малютки-медовары

В пещерах под землей.»

Ну ладно, от «медоваров» уже никуда не деться, поезд ушёл… но вы оцените этих умильных «малюток»! Да ещё и «в пещерах под землей», да «всей семьёй» (тут уже у советской цензуры не остаётся ни малейших сомнений, что речь идёт всё-таки о безалкогольном напитке, а «пьянее, чем вино» – необязательная фигура речи… хотя у Стивенсона они тем «мёдом» влёжку нажирались и по нескольку дней валялись без чувств… радость для всей семьи?). «Ой! Про гномиков!» – радостно пищат октябрята и пионеры…

Что вы, ребята, ребята: это про отважный и гордый народ, который историки считают вполне реальным. Пикты, согласно древнеримским авторам, отличались «разнузданной яростью», да и выглядели устрашающе: всё тело в татуировках (за что и были, собственно, названы «пиктами»). Римские легионеры их боялись. Среди прочего пикты неплохо промышляли прибрежным пиратством, но не брезговали и мирным скотоводством – причём, пришедшие на их земли другие народы находили разводимых пиктами животных уж больно маленькими – откуда, видимо, и отражённое в балладе Стивенсона представление о сравнительно малом росте самих скотоводов. Ну и жили, небось, не в «пещерах под землёй» или там хоббитских норах – а в обычных землянках («in their dwellings underground»): дикие люди, варвары.

Но, в общем, «король шотландский, безжалостный к врагам» устроил им геноцид. Последствия его описаны в оригинале и переводе несколько по-разному. У Стивенсона – «по-взрослому»:

«In the graves that were like children's

On many a mountain head,

The Brewsters of the Heather

Lay numbered with the dead».

Вот, мол, вам метафора: могилы вырезанного народа похожи на детские могилки… и дело не столько в их приземистости при жизни… а этакая беспомощность даже самых свирепых племён перед большой резнёй, которая наконец весь дикий народ пересчитала. (Тут же «зе Брюстас оф зе Хеза» с заглавными буквами вообще читаются как «Болотные Пивовары» – то есть не по способу приготовления пойла, а по месту проживания – в вересковых пустошах.)

У Маршака – естественно, «по-детски»:

«В своих могилках тесных,

В горах родной земли

Малютки-медовары

Приют себе нашли.»

Боле всего напоминает святочную нищенскую песенку о сиротках, замёрзших насмерть в сочельник, а не о покрытых партаками буянах, погибших от руки завоевателя.

А вот едет сам шотландский король. Разными местами, похоже, едет: у Маршака – берегом моря (сказка!) –

«Король по склону едет

Над морем на коне,

А рядом реют чайки

С дорогой наравне.»

…у Стивенсона – болотистой пустошью; и «с дорогой наравне» (должно – к дождю? да нет, это Маршак так «beside the way» перевёл, между прочим) «реют» (а что так низко реют-то? на самом деле «кричат», конечно, а того пуще «плачут») отнюдь не чайки, но болотные кулики. Короче, сказочника занесло в графоманию, что закономерно… и он даже проигнорировал, как вокруг короля пчёлы гудят над вереском. Пустяшная деталь, да и с морским берегом не больно сообразуется. Ну да не важно – оказались же персонажи всё-таки на обрыве над морем? Бог с ним, что в оригинале король обещает пиктам жизнь, а в переводе грозит пыткой… кнут, пряник – какая разница? Впрочем, для героической сказки угроза пытки предпочтительней. Далее старик-пикт отвратительным визжащим голосом просит позволения поговорить с королём приватно. У Маршака «тут ГОЛОСОК раздался» («голосок»… дыбом встанет волосок… если не сказать грубее… далее он, правда, становится хоть и «слабым, как чириканье, но удивительно отчётливым», от чего ещё страшнее – но не у Маршака, конечно). Тут кульминационный момент, голый экшн, который трудно передать неверно, – и, соответственно, претензий к переводчику нет (разве что не очень понятно, зачем он конкретизировал возраст пиктского мальчика – 15 лет? Стивенсон без этого обошёлся, намекнув лишь, что юное тело, поглощённое морем, казалось телом 10-летнего… ну да это – допустимая вольность, не так ли?). Но вот финал…

По-английски:

«But now in vain is the torture,

Fire shall never avail;

Here dies in my bosom

The secret of Heather Ale."»

Страшно. Ради чего старик погубил сына? А вот ради чего: он у нас амбивалентный персонаж, грубый дикарь. У него в жизни всё пропало – и сына ему уже не жаль, осталось одно жгучее, отчаянное желание: отказать шотландскому королю в пустом капризе, и, даже корчась под пыткой, напоминать ему: пусть ты вырезал весь народ и захватил всю нашу землю, а вот пойло пей своё (пусть оно и не хуже), а не наше, то есть какой ты ни есть важный король – а на-ка, брат, отсоси. Смотри, как вместе со мной умирает надежда удовлетворить твоё королевское желание. Это суровая легенда а ля Стивенсон.

И – пионэрская сказка а ля Маршак:

«А мне костер не страшен.

Пускай со мной умрёт

Моя святая тайна —

Мой вересковый мёд!»

Это уже не старик-пикт, это Валерия Новодворская какая-то. «Ни костёр мне не страшен, ни жара, Удивляются наши доктора…» Рецепт приготовления сорта пива (браги?) повышается лихим переводчиком до Священной Народной Тайны. И эта фальшивая пионерская пафосность губит то, что уже, казалось бы, испортить невозможно.

Ну вот, извольте. Можете браниться. А нам костёр не страшен, тра-ля, ля-ля, ля-ля.