Вечерний Гондольер | Библиотека

going-out

http://going-out.livejournal.com/

Девяносто прощальных вспышек из забытой страны

Продолжение. Начало здесь http://gondola.zamok.net/157/157going_1.html

  •  Рыба на свадьбу
  •   Отмененный полет
  •   Россия - родина слонов
  •  Трамвай по имени "Желание"
  •   Страшнее кошки зверя нет
  •  Оперная студия консерватории
  •  На двух инструментах сразу
  •  Крещение в тумане
  •  Сундучок с сюрпризом
  •  Место, где ничего не меняется
  •   Родина доверяет Вам
  •  "Шах с самолета!"
  •  Политика между Делом
  •  Семнадцатый народ
  •  Куда конь с копытом...
  •  Эти Большие Деревья Рядом с Нами
  •   Человек с сухой рукой
  •  Высший балл по поведению
  •  С Голым Задом во Дворце Искусств
  •   Из первых рук
  •  Десять Негритят Пошли Купаться в Море
  •  Святой Грааль находит тебя
  •  Мы совсем не скучаем

Рыба на свадьбу

- Если не Вы, кто тогда? - моя мама спросила этого профессора, рассказав нашу историю в десятый раз.
Это было одно из тех дурацких происшествий, которые вечно приключались со мной. Рядом с нашим домом располагался рыбный магазин с огромным аквариумом, где плавали большие рыбы. Я ходил туда смотреть этих рыб и уже знал некоторых из них в лицо. Там никогда не было покупателей. У людей не было денег, поэтому в магазинах было много товаров, как только люди стали зарабатывать деньги, товары исчезли. Я уже рассказывал об этом.
Моя мама и я стояли около этого аквариума, выбирая рыбу, которую мы хотели купить. Нам была нужна хорошая рыба для свадебного стола, потому что Николай, наконец, покинул госпиталь, где он провел три месяца в полной неподвижности, и завтра он был должен жениться на моей тете.
- Эту, пожалуйста! - сказала моя мама и указала на самую большую рыбу, которую я любил больше других. Продавец подвел под рыбу сачок, поймал ее, взвесил, положил в бумажный пакет и протянул пакет мне - "Держи!"
Я взял пакет. Рыба высовывалась из него. Я жалел рыбу, но стеснялся этого, поэтому я начал валять дурака, показывая всем - как я люблю ее. "Осторожнее!" - предупредила меня моя мама, но это было слишком поздно - рыба порезала мне шею своими плавниками. Кровь брызнула, пачкая мой воротник. Я вскрикнул от боли.
Рана была не глубокой, но обширной, она все время кровоточила, не желая заживать, моя бабушка вычерпывала гной из нее ложкой. Я жаловался, что кто-то сидит внутри меня, стараясь вырваться наружу, и мы ходили от врача к врачу....
- Уже два месяца? - недоверчиво спросил профессор. - Вы уверены?
Наш участковый врач пожал плечами.
- В конце концов, это - шея. За два месяца такая штука или заживает, или... - профессор замолчал. Потом он дал нашему врачу несколько советов и сказал моей маме:
- Я думаю, что Вашему сыну следует лечь в больницу. Немедленно!
- Не бойся, молодой человек, - он повернулся ко мне. - Может быть, когда-нибудь мы отрежем тебе руку, но голову - никогда!
- Большое спасибо Вам за Вашу доброту, - сказала моя мама...
Должно быть, несколько человек умерло в этой больничной кровати до меня, потому что этот кто-то томился и ворочался внутри меня еще отчаяннее, чем раньше. Я боялся его и хотел, чтобы этот профессор отрезал мне голову - пусть этот огромный, глухой и слепой кто-то вырвется из меня, наконец, и для меня начнется новое, лучшее бытие, которое не обязательно называется "жизнь".

А Жизнь - ему: "Скажи, скажи,
какого ты обрящешь света?
Какие идолы во лжи
Пифагорейского Завета?"

А он кричит, кричит: "Уймись!
Я с теорем, как с колоколен
смотрю на души сверху вниз
и счастлив и почти спокоен!"

А Жизнь долдонит про свое:
"Мол, наступает, наступает
пора, когда небытие
сознание определяет..."

..^..

Отмененный полет

Я часто встречал его в нашем дворе. Про него говорили, что он был родственник поэта, который был убит Советской Властью. Собственно говоря, Советская Власть убивала этого поэта всю его жизнь, пока он, наконец, не сошел с ума во время обычного перегона из лагеря в лагерь. Там был глубокий снег на дороге, и он едва тащился, потому что другие заключенные, естественно, отбирали у него всю еду, которая доставалась ему. Он стал отставать, но конвой имел инструкцию не расходовать патроны по всяким пустячным случаям вроде этого, поэтому вместо расстрела какой-то солдат заколол его штыком и оставил валяться на дороге. Может быть, это - всего лишь легенда. Во всяком случае, никто не знает - как он умер и где его могила лежит. Он был великий поэт, и я хотел бы знать - почему всегда больше солдат, чем великих поэтов среди нас.
Ему было лет двадцать пять, этому человеку, которого я часто встречал в нашем дворе, и он всегда смеялся. В то время взрослые редко даже улыбались, а он был похож на солнечный зайчик - такой же яркий и шустрый. Однажды я видел, как здоровенный пьяный мужик три раза пытался ударить его, но каждый раз он уворачивался, смеясь, как обычно. Потом он сделал что-то, и этот пьяница рухнул на колени, стоная. Я часто дрался в те дни и сам знал несколько хороших приемов, но все равно я не мог понять - что он мог сделать, чтобы такой здоровый дядька застонал от боли.
Это был холодный день, и луна сияла в небе. Я стоял около нашей парадной, ожидая мою маму. Рыба порезала мне шею своими плавниками три месяца назад, и я недавно что вышел из больницы. Моя рана зажила и больше не болела, но я все равно плохо себя чувствовал, делаясь все слабее и слабее. Весь тот день я провел в кровати, но к вечеру я почувствовал себя лучше и вышел прогуляться и встретить мою маму после работы. Я знал, что она должна была вернуться часа через два.
Не было боли, но слабость, но грусть скорого прощания томили меня, и я смотрел на луну. Луна была близко, и я снова почувствовал, что я - одуванчик и скоро полечу к ней.
Этот человек, родственник поэта, как всегда торопился и проскочил мимо меня. Вдруг он остановился, как будто что-то ударило его, посмотрел на меня и подошел ко мне.
- Парень, - он спросил, - в чем дело? Что случилось?
- Ничего, - я ответил.
Он поглядел на меня снова и встряхнул головой, как будто не веря своим глазам.
- Пойдем со мной!
- Я не могу, - я сказал. Мне нравился этот человек, и я пошел бы с ним куда угодно.- Я жду мою маму.
Он спросил меня, когда она придет, и после моего ответа успокоил меня, что мы успеем, все будет окей. Мы побежали вместе и прибежали в соседний дом. Он спустился в подвал, вынимая какие-то ключи из кармана. "Подожди минутку!" - крикнул он и скрылся за дверью.
Там было тихо, в этом подвале, и я мог слышать почти каждое слово.
- Сенсей, - сказал этот человек. - Есть мальчик. Я никогда не видел такой огромной дыры. Я думаю, ему осталось не больше, чем три дня.
- Где ты был раньше? - спросил другой голос. - Это - не рак, я надеюсь?
- Сенсей, я не думаю так. Светлое истечение.
- Пусть он придет сюда.
- Он здесь, -сказал этот мужчина, выходя ко мне, беря меня за руку.
Позже я видел много похожих подвалов. Советская Власть запрещала эти вещи, поэтому мы обычно собирались в местах, подобных этому - цементный пол и одинокая лампочка под потолком. Но здесь я впервые увидел эти деревянные статуи без лиц, но с множеством рук-обрубков, и ведра, заполненные влажным рисом, и картину, которая изображала какого-то мужчину, сидящего в странной, но повидимому удобной позе.
Четверо мужчин сидели на цементном полу точно в такой же позе. Бритоголовый мужчина стоял, и я сразу догадался, что это и был сенсей.
Он бегло взглянул не прямо на меня, а куда-то выше и сказал:
- Рыба... Или птица... Нет, определенно рыба... Льет как из ведра. Ты ошибся - не больше двух дней.
Он повернулся к мужчинам.
- Латихан, - он скомандовал, - в полную нашу силу.
Мужчины встали и начали раздеваться. Родственник поэта и сенсей тоже начали раздеваться.
Мне было двенадцать. Я был стеснительный ребенок по части наготы, поэтому я боялся взглянуть на них. Они были совершенно голые, и каждый из них выглядел - я могу сказать это сейчас - как Шварцнеггер или, по крайней мере, Клод ван Дамм.
- Чего ты ждешь? - сенсей спросил меня. - Раздевайся!
Он был самый молодой из них - этот курносый, голубоглазый сенсей, что означает 'тренер, учитель, гуру', и в своей речи он делал ударение на 'О'.
Позже я узнал, что этот странный человек с вологодским акцентом был самым продвинутым учеником моего отчима, еще более странного человека, которого неведомые силы забросили из Страны Утренней Свежести сначала в Город Вечно Зеленых Помидоров, а потом в Ленинград, и чей майорский китель висел в нашем шкафу рядом с его оранжевым балахоном без пуговиц и рукавов уже полгода, и что эта встреча была организована моим отчимом как последняя надежда.
Но тогда я не знал этого.
Что-то горячее толкнуло меня внутри живота, и я разделся.
Они развернули меня на девяносто градусов вправо, столпились вокруг меня, касаясь меня своими телами, протянули ладони над моей головой и начали кружиться вокруг меня, гудя на разные голоса.
Гул был тихий, но мощный. Мы стояли там, голые, в холодном подвале, на цементном полу, снаружи было минус десять. Эти мужские тела окружали меня, словно ужасные горячие деревья. Они не делали ничего кроме гула, обливаясь потом, и я чувствовал огонь под ложечкой.
Мне было двенадцать. Могучие мужские ладони были над моей головой, как будто они защищали меня от всего мира, и я чувствовал их силу и доброту, вливающуюся в меня. И еще что-то наполняло меня, что заставляло меня быть лучше, чем я был на самом деле.
А потом я на какое-то время потерял сознание, но утром, на следующий день, я почувствовал себя здоровым и пошел в школу.

..^..

Россия - родина слонов

Николай вернулся с войны. На деле война кончилась для него гораздо, гораздо раньше, еще в 1944, когда его третий танк охватило пламя. Николай вытолкнул своего бесчувственного стрелка наружу и не помнил, что было потом. Он провел три года в разных госпиталях и перенес три тяжелых шестичасовых операции на позвоночнике. После последней он лежал три месяца в полной неподвижности. Сейчас он был в состоянии вернуться домой.
Он еще любил мою тетю, этот полупарализованный человек. После ее неудачного замужества и развода моя тетя как-то написала ему письмо, они начали переписываться и потом решили пожениться, как только он сможет покинуть госпиталь.
И он покинул госпиталь в конце концов. Сначала они жили в нашей квартире, так что наш адрес был записан в их паспортах. Советская Власть называла это "пропиской" - вам не разрешалось переехать куда-нибудь на другой адрес. Первый раз поймав вас по другому адресу, Советская Власть только штрафовала вас, но на второй раз она выселяла вас из Ленинграда. Несмотря на это, они все-таки переехали в другой дом. Позже Николай как инвалид войны получил от государства новую квартиру.
Первая вещь, которую они купили, был рояль, потому что Николай любил играть. Он даже сочинял музыку, и мы часто ходили к ним в гости слушать эту музыку. У него было множество талантов - он рисовал, фотографировал, понимал кошек и собак. Любая работа кипела в его руках, и я часто завидовал его искусству.
Моя семья сохранила его диссертацию, он защитил ее, сразу получил звание доктора наук и хорошую работу. Николай и моя тетя превратились в наших богатых родственников и начали помогать нам, да и отчим приносил хорошие деньги в семью. Настала прекрасная жизнь. Только одна вещь смущала меня - все они не выносили никаких насмешек и даже просто шуток по поводу Советской Власти. Было похоже, что они скорее любили ее. Моя мама, как ни странно, присоединилась к ним в этом, и я начал чувствовать себя чужим в собственном доме.
В те дни Советская Власть начала борьбу с "низкопоклонством перед Западом" - так это официально называлось. Каждый день все газеты печатали статьи про доселе неизвестных русских ученых, которые открыли все и вся много раньше, чем иностранные ученые.
Выходило, что самолет, поезд, автомобиль, электричество, радио, телефон, даже дождь и солнце, были русскими изобретениями. Советская Власть срочно переименовывала улицы, кинотеатры, кафе, которые назывались по-иностранному. Например, кафе "Норд" было переименовано в "Север". "Французские" булочки стали называться "Городские" и так далее.
Люди смеялись над этим. Именно в те дни родилась пословица "Россия - родина слонов". Однажды я увидел объявление на стене - "Все обязаны пойти на лекцию 'Советский снежный человек - самый снежный в мире'!"
Когда я, смеясь, рассказал Николаю об этом объявлении, разразился грандиозный скандал, потому что по его мнению это было ничуть не смешно, а кощунственно! Мне было двенадцать, и я хорошо запомнил этот скандал, потому что это была первая настоящая ссора в нашей семье.
Вскоре мы помирились и были опять счастливы. Как раз перед своей смертью он - этот человек с обгорелым лицом, кое-как сварганенным на скорую руку из его зада, создал Советский напалм, который, в общем-то, не нашел широкого применения в Советской Армии.

Настоящие кони подолгу на месте стоят,
настоящая буря в ожидании смерча стихает...
Мой пронзительный век, подозрительна скорость твоя -
эта вечная сила, с которой нас бьет и кидает.

Грозный греческий хор в пресловутых твоих скоростях,
этот запах судьбы - если вслушаться или вглядеться -
может быть, не поветрие вовсе, а тихий пустяк,
вроде оспы-ветрянки из переболевшего детства.

Мы - пропахшие псом - с поговоркой летим на волне,
специальность моя: хоть зубами держаться на гребне...
Не пугай меня век, ничего ты не сделаешь мне.
Я - твой младший братишка,
работничек твой распоследний!

Я люблю тебя, век. Этот гон за едой и питьем
пусть горчит как привычное противодумное средство,
одного я боюсь: остановится тело мое
и останется время - к душе присмотреться.

..^..

Трамвай по имени "Желание"

Я старался как можно дальше отодвинуться от моей мамы, но трамвай был переполнен, меня снова прижимало к ней, и я не знал куда деваться от страха. Серые, усталые, сонные лица нависали надо мной со всех сторон, и мне казалось, что я умер и никогда больше не увижу небо и солнце. Я закрыл глаза, но что-то подняло мои веки и заставило повернуться налево. Там была женщина между двумя строительными работягами, рыгающими чесноком. Светлое, почти желтое пламя плясало вокруг ее головы.
Наш сенсей уже говорил нам, что каждый человек имеет светящуюся оболочку вокруг себя. Чем светлее эта оболочка, он сказал, тем ближе к Небу ее владелец. У святых - желтая оболочка, цвета Солнца.
Я смотрел на эту женщину. Она была старая, много старше моей мамы, и у нее было такое же серое, усталое лицо, как все лица в этом трамвае, но желтое пламя плясало вокруг ее головы.
Жизнь была трудной, особенно для женщин. В конце концов, они находили забвение в водке реже, чем мужчины. Было раннее утро. Эта женщина спала, стоя, тонкая струйка слюны стекала по ее подбородку. Ее голова моталась туда-сюда, задевая соседей желтым пламенем, и мне хотелось кричать: "Святая! Святая женщина среди нас!"
- Когда-нибудь вы увидите это сияние, - говорил наш сенсей - тренер, учитель, гуру.
Я пришел в этот подвал во второй раз два года назад. Он сидел в странной позе - пятки на бедрах, спиной ко мне, и он не обернулся. Я остановился в дверном проеме, не решаясь войти.
- Что это за вещь, которая хочет войти? - спросил он.
Я понимал, что он спрашивает меня - кто я есть на самом деле, но я не знал этого и поэтому молчал.
- Что может это вещь надеяться получить здесь?
Я не надеялся ни на что, поэтому я продолжал молчать..
- Что эта вещь собирается делать, получив это?
Я повернулся, чтобы уйти.
- Ты хорошо ответил, - сказал он. - Можешь войти!
Я вошел и, пройдя мимо ряда безлицых деревянных статуй с руками-обрубками, остановился перед картиной, которая изображала какого-то человека, сидящего в той же самой позе.
- Можешь задать мне три вопроса, - сказал он, не оборачиваясь.
- Что вы делали со мной вчера? - я спросил.
Он встал и повернулся ко мне.
- Латихан, - сказал он. - Древняя тибетская молитва. Ты умирал. Твоя энергия, аура, уходила из тебя, и мы затыкали дыру в тебе.
Я не понимал, о чем он говорит, но все равно волна свободы и счастья захлестнула меня на мгновение, как если бы далекая петергофская чайка пролетела в этом низком подвале над моей головой.
- Почему вы гудели?
- Слова всегда лгут. Молясь в словах, мы думаем о других вещах, поэтому Небо не верит нашим молитвам. Гудение есть гудение - оно всегда честное.
Сначала что-то удерживало меня от третьего вопроса, но я все-таки спросил:
- Почему мы были голые?
- Во время Латихана каждый должен быть голым и чистым перед Небом, как ребенок.
- Можно мне придти сюда завтра? - я спросил.
- Это - четвертый вопрос, - сказал он, и мне показалось, что год прошел, прежде чем он ответил: "Конечно, почему бы и нет?.."
Моя мама не могла справиться с этим - подвал стал моим вторым домом. Она несколько раз просила отчима вмешаться, но почему-то это всякий раз происходило во время наших занятий с нунчаками в коридоре и отчим только отмахивался от ее слов. Она даже ходила в милицию, но к тому времени мы сменили подвал. Сенсей никогда не называл то, чем мы занимаемся, но другие говорили, что это была смесь Дзена, Цигун и Тай-Чи - китайского способа перераспределения энергии и Кун-Фу - этой широко открытой калитки в небытие.
Я отработал "Удар цапли", когда вы складывали ваши пальцы наподобие клюва и ударяли в ведро с влажным рисом, так чтобы достать монетку с самого дна. Я отработал "Шлепок змеи", когда вы падали на ладони и били деревянный идол обеими вашими ногами, так чтобы он отлетел, как игрушка.
Когда я выполнял "Удар цапли", я был цаплей, но когда я выполнял "Шлепок змеи", я становился змеей, и когда однажды я участвовал в Латихане, я превратился в грубую трубу, и суровый ветер северных плоскогорий проносился, завывая, через меня...
Женщина в трамвае проснулась и схватилась за сумочку - может быть, пока она спала, кто-нибудь украл что-нибудь из ее нее. Ее сияние съежилось и умерло.
Мне было четырнадцать. Трамвай остановился, и мы вышли из него. Моя мама хотела взять меня за руку, но я отпрыгнул прочь. Я боялся, что моя мама может догадаться о моем сне.
Этой ночью я видел сон обо мне и моей маме. Мы стояли на коленях напротив друг друга, голые, и моя штука была длинной и толстой. Я трогал мою маму моей штукой здесь и там, в черное и красное. Мне было не стыдно, а сладко, и проснулся я весь мокрый и разбитый.

Кто без карточек, эта столовка
не пускала на дух, но стуча
неохотно, в стесненьи, неловко,
и компот и консервы с перловкой,
будто с неба, он там получал.
И томимый духовною жаждой,
он сенсея расспрашивал дважды,
лишь на третий - сенсея слегка
кто-то странный спустил с поводка.
"Шаолинь?.. Без надежды, без цели...
без друзей, и голодный, и сил
больше нету, и снег, и успели
кровью ноги покрыться...но в теле -
скорлупу эту ты не сносил! -
ты по жизни...вдруг малая птица
на плечо к тебе с песней садится:
"Мы заждались!"
Олень тонконогий
ожидает тебя на дороге,
улыбаясь, как мать и отец,
"Ты пришел, говорит, наконец
из такого далекого рейса?
Тебе некуда больше спешить.
Путь закончен. Разорвана нить
меж умом и тобою! Согрейся!
Выпей чаю..."
"Я это в кино
видел в детстве - гора Фудзияма...
там безногий стремился упрямо
заползти на вершину...Давно
там монах в одиночестве..."
"Зря мы
место ищем - гора Шаолинь,
Фудзияма, Москва, табуретка...
на Пути одинокая ветка -
все, что нужно..."
"Они вдруг прошли
через хижину... череп... цветок...
полнолунье... внизу что-то выло...
Там, в подвале... зачем это было -
нагишом и лицом на восток?.."
"Что ты чувствовал?"
"Много слюны...
и змея поползла вдоль спины...
В животе, будто гиря сначала -
до земли оттянуло живот,
слово "OM" вроде бы прозвучало,
а змея все ползет и ползет...
и когда добралась до макушки -
пламя белое...гром как из пушки...
одиноко внутри и прекрасно...
и не помню..."
"Вернулся напрасно!"
"Вы о чем?"
"На мгновенье живой,
ты не понял, что белое пламя
то и есть, что меж мертвыми вами
называется "Я" ... и что твой
пульс - всего лишь медуз колыханье,
но и все-таки - звезд громыханье."
"Ну а если вернуться?"
"Смешной
тот, кто хочет вернуться куда-то:
ни вперед ни назад нет возврата.
То, что с целью - все криво и ложно.
Не грусти. Шаолинь - это Путь,
на который не то что шагнуть,
а подумать о нем невозможно..."

..^..

Страшнее кошки зверя нет

- Познакомься, это - твой отец! - сказала моя мама, и я поймал себя на мысли, что лучший способ получить его - пол-шага на юго-юго запад и ёко-гэри правой в печень. Это не означало, что я воспылал гневом против моего отца. Просто наш сенсей иногда разрешал мне полноконтактный спарринг и, стоя рядом с любым мужчиной, я автоматически находил лучший способ получить его.
- Как поживаешь, папа? - спросил я. Моя мама облегченно вздохнула, и мы уселись ужинать.
В тот вечер мой отец был очень веселый и жизнерадостный. Он сказал нам, что месяц назад вышел из тюрьмы, где просидел два года. Собственно говоря, сказал он, это был его третий срок.
Первый раз, он сказал, Гитлер посадил его в тюрьму, по ошибке конечно, как русского шпиона. Гитлер, он сказал, до этого никогда не ошибался, но в этот раз он ошибся и за что, по ошибке, продержал его в тюрьме почти год! В конце концов, это было прекрасно со стороны Гитлера! - обменять его на какого-то немца, который сидел в нашей тюрьме, тоже по ошибке, конечно.
Второй раз это был Сталин, кто посадил его в тюрьму. Испанская гражданская война кончилась, и Сталин был очень рассержен, потому что фашисты, к несчастью, в конце концов все-таки побили коммунистов. Он расстрелял своего полномочного представителя в Испании - журналиста Кольцова и назначил его родного брата главным каррикатуристом юмористического журнала "Крокодил".
Сталин, по ошибке конечно, обвинил моего отца, что тот плохо руководил переброской русских офицеров и тяжелой военной техники в Испанию. На самом деле, мой отец сказал, он не имел ничего общего с этим делом - ни чуточки. Хотя много людей почему-то полагали, что он имел.
Во время Испанской войны он жил в Испании в одном отеле со знаменитым писателем Хемингуэем. Этот писатель искал человека, который руководил этой переброской, чтобы написать о нем книгу. Как только мой отец сказал ему, что он - не этот человек, Хемингуэй сразу захотел написать другую книгу о моем отце - как он не руководил этой переброской. Может быть, Хемингуэй и написал бы эту книгу, если бы не Сталин, который посадил моего отца в тюрьму.
В любом случае, Сталин по ошибке посадил моего отца в тюрьму, но выпустил его через два года, когда оказалось, что человек, который руководил этой переброской, не допустил ни одной ошибки.
После этого Сталин еще раз посадил моего отца в тюрьму. Должно быть он заимел плохую привычку - сажать моего отца на два года ни за что.
В общем, мой отец провел в тюрьме пять лет. Он сказал нам, что они обещали не сажать его больше в тюрьму по ошибке. Мой отец был рад слышать это. Он был в очень хорошем настроении в этот вечер и сказал, что хочет познакомить меня с моим братом, который на два года младше меня. Он сказал, что мой брат мечтает подружиться со мной.
Мой отец сидел на почетном месте - на диване, около книжного шкафа, который высился под самый потолок. Мы сожгли всю нашу мебель во время блокады, и этот книжный шкаф был нашей первой новой покупкой. Большой и красивый, он был уже сильно исцарапан нашим котом, который любил спать на его верхушке. Как раз в тот момент он спал там. Этот сибирский кот был не кастрированный и причинял нам много хлопот, но мы очень любили его. Скорее маленькая зеленоглазая рысь - он весил около восьми килограмм. Обычно он ходил за мной по пятам и на даче часто спасал меня от собак, которые боялись его, словно кошки из ада. Он сопровождал меня в лес и, когда уставал, забегал вперед и ложился поперек моего пути, я поднимал его и укладывал на свои плечи, как тяжелый пушистый воротник, он мягко кусал меня за ухо и легонько точил когти о мою куртку. Мы соорудили специальную портьеру на шкафу, но шкаф все равно был здорово исцарапан.
Не знаю, что ударило его, но вдруг он прыгнул вниз, со шкафа, с четырех метров высоты, прямо на спину моему отцу, на его плечи.
Мой отец изменился в лице, схватился за грудь и, закатив глаза, потерял сознание. Мы вызвали "Скорую". Пока мы ожидали ее, кот ходил вокруг меня и терся о мои ноги, мурлыкая, но первый раз в моей жизни я не понимал, что он хочет сказать мне.
В больнице нам сказали, что у моего отца - обширный инфаркт.
Через месяц мой отец вышел из больницы, но я никогда больше не видел его веселым и жизнерадостным. Мне было четырнадцать. Я жалел моего отца и в то же время я немного гордился своим котом, который побил человека, с которым Сталин и Гитлер вдвоем не могли справиться.

..^..

Оперная студия консерватории

- Как насчет Оперной студии? Мне обещали два билета на вечерний сеанс, - сказала эта капризная дочь богатого человека.
- Нет входа до шестнадцати, - я ответил.
- Чепуха! Я подкрашусь, и ты с твоей седой головой сойдешь за восемнадцатилетнего.
- А твой отец?
- Он в командировке. А наша домработница досмерти меня боится.
"Я люблю зеленое с коричневым," - внезапно добавила она, взглянув на деревья, и пропела эту фразу несколько раз на разные мотивы. Там было много людей вокруг нас, но никто не обратил внимание на ее слова. Только я содрогнулся, поняв их особый смысл.
Мы сидели на куче бревен в нашем дворе. Она забралась чуть выше меня, так что край ее легкой короткой юбочки касался моего нового, зеленого с коричневым, пиджака. Мне недавно исполнилось четырнадцать, она была на год старше меня, и это было мучительно - сидеть так близко к ней.
Она, ее отец, полковник, и ее брат переехали в наш дом сразу после войны. Сначала только ее брат, толстый парень моего возраста, выходил в наш двор и я подружился с ним, еще ничего не зная о ней. Потом он познакомил меня с ее отцом, их домработницей и с ней. Я понравился ее отцу. Иногда он брал меня вместе с их семьей на дачу. Там он учил меня обращению с пистолетом, а ее брат именовал разных жуков и бабочек, рассказывая нам про их странную жизнь. Я демонстрировал упражнения Тай-Чи и Кун Фу, и протыкал себя вязальной спицей, и метал нож в цель. Еще я читал им стихи - мои собственные и других поэтов. Она обычно пела и танцевала для нас. Я сходил с ума по ней эти два года. Собственно говоря, все мальчишки нашей улицы сходили по ней с ума....
Она потянулась, и я почувствовал каждый ее нерв.
- Завтра в девять у главного входа, - она встала и пошла домой, тронув на прощанье коленом мою руку. Я не смел провожать ее глазами - так прекрасна она была!
Оперная студия была далеко от нас - одиннадцать трамвайных остановок. Она располагалась напротив знаменитого театра Оперы и Балета, из которого Нуриев, Макарова и Барышников позднее бежали на Запад. Сегодня эта студия - скорее безжизненное грязно-зеленое здание, но в те дни там был шикарный притон, потому что они показывали фильмы из трофейной личной коллекции Геринга.
Покойный Рейсхмаршал был знатоком кино - снаружи клянчили милостыню безногие инвалиды и черный рынок бушевал в полную мощь, а внутри наяривал джаз и холеные красавицы в последний момент ускользали из объятий злодеев с прилизанными волосами. Там добро всегда побеждало зло. Цвет Ленинграда собирался там. Конная милиция охраняла вход, и это было невозможно - достать туда билет.
Я прибыл в половину девятого, хотя я был абсолютно уверен, что она не придет. Но она пришла. Я увидел ее и мое сердце похолодело от ее красоты. И больше, чем от ее красоты - от ее свободы и беззащитности, когда она пробивалась через толпу.
Я не помню, какой фильм шел в тот вечер - вроде бы "Девушка моей мечты". Я держал ее руку, пока обнаженная красавица танцевала на бочке перед нами. Мне было стыдно, но я все равно смотрел. Роскошное ренуаровское тело - как я мог бы сказать сегодня - показывалось так близко, что мы могли видеть каждый отдельный волосок, и в зале вокруг нас царил смех. Вдруг моя девушка тихо сказала мне:
- Не смотри на нее!
- Я умру за тебя, - я ответил.
В тот момент музыка смолкла, так что мои слова прозвучали громко и четко, и смех взорвался вокруг нас.
- Пойдем ко мне! - так же громко и четко, как только что я, сказала она.
Никто не смеялся, когда мы протискивались сквозь ряды...
Я не помню нашего обратного пути. Я только помню большую комнату и светильник в виде совы.
- Мы уезжаем из Ленинграда, - она сказала. - И еще, - я люблю тебя.
Я задохнулся, сделал шаг вперед и у каждого из нас выросли тысяча рук и тысяча губ.
- Давай, любимый, давай, - прошептала она вдруг, поворачиваясь спиной ко мне, становясь на колени, принимая странную позу. Я с трудом понимал, что я должен делать, но, видно, кто-то вел меня и помогал мне, потому что я умудрялся делать что-то. Она стонала и шептала - "левей" или "правей", и иногда "ниже", и в конце концов я попал в то место, куда она хотела, чтобы я попал. Я любил ее очень медленно, и нежно, и глубоко, и она слабо вскрикнула: "Что со мной, что со мной?" и опустилась на ковер, осторожно потянув меня за собой, так чтобы мы не покинули друг друга.
Она поцеловала меня. Этот поцелуй - даже сейчас я помню его нежность, разрывающую мое сердце.
Мы встречались еще несколько раз - на чердаке и в подвале, но все эти встречи были скорее случайными, в спешке, и не принесли нам прежнего ослепляющего счастья. Через месяц ее отца перевели куда-то и я потерял ее след.
Я не надеялся услышать что-нибудь о ней, но вскоре Сталин расстрелял Еврейский Антифашистский Комитет и арестовал много людей за сотрудничество с ним. В нашем дворе ходили слухи, что ее отец - хотя он конечно не был евреем! - участвовал в этом сионистском заговоре и получил свои заслуженные восемь лет.

Сохрани меня в сердце своем,
сократив до условного знака -
до расчески, до прикосновенья плечом,
до ботинок, до губ напряженных, однако,
сохрани меня в сердце своем!

И еще: если лягут мятели
и на случай, когда опостылеет дом,
я не знаю зачем - без надежды, без цели
сохрани меня в сердце своем!

..^..

На двух инструментах сразу

В нашем доме до Революции каждая квартира имела два входа - черный и парадный. Похоже, уважаемые люди жили в нашем доме. Советская Власть, выгнав их, а многих - убив, вселила сюда разный сброд вроде нас. От пяти до восьми семей теперь жило в каждой квартире - по мнению Советской Власти это была роскошная жизнь. Когда-нибудь я расскажу вам о квартирах, где жили десять семей, имея одну ванную и одну уборную. Сейчас я только хочу сказать, что большинство наших квартир было поделено на две, так чтобы каждая из них имела свой собственный вход и выход. Некоторым людям посчастливилось гулять вверх и вниз по мраморным лестницам, другим - нет. Естественно, наша лестница была самой черной. Даже я возненавидел бы ее, если бы не они.
Эти девушки приходили почти каждый день, достаточно часто меняясь, однако сохраняя одну общую особенность - они всегда ходили парами, цокая каблучками, как будто молодая веселая лошадка бежала мимо нашей двери. Я привык приоткрывать дверь, чтобы взглянуть на них - шикарно одетых и удивительных, поднимающихся вверх. Они не были чайками, ничуть! Скорее необычные Жар-птицы пролетали, не глядя на меня, через нашу лестницу, пропахшую кошками. Мне было четырнадцать, потеряв мою первую и последнюю подругу, я мечтал о муках любви - безразлично к кому. Поэтому временами я осмеливался провожать их глазами, с одной единственной мыслью - сделать и умереть! - обнять их, этих девушек, целуя их сразу обеих.
Они никогда не возвращались, как будто навечно возносясь в небо. На самом деле мужчина, к которому они приходили, был вдвойне счастливчик - располагаясь над нами, на следующем этаже, он жил в неразделенной квартире, пользуясь обоими, черным и парадным ходом. Девушки всегда покидали его через парадный ход, подчеркивая этим свою таинственность.
Даже так наш двор знал все про этого человека, много разных слухов ходило про него в нашем дворе. Он когда-то играл в знаменитом оркестре, которым руководил еврей с русской фамилией из города Одессы, прославленного своим юмором, преступностью и писательскими талантами. Этот руководитель в те дни был самым известным человеком в России, разумеется, после Сталина.
Все любили его. Несмотря на все усилия Советской Власти, временами, здесь и там, из под вечных ее снегов неожиданно пробивался маленький эрзац свободы -- этот оркестр был как раз таким наглым подснежником.
Даже сейчас я не понимаю, почему Советская Власть не откусила голову этому еврею - иногда ее непоследовательные поступки приводят меня в замешательство.
В любом случае, купаясь в славе своего прежнего руководителя, он был большая шишка - наш сосед. Поэтому я очень удивился, когда однажды он остановил меня во дворе.
- Слушай, - сказал он мне. - У меня есть проблема. Только ты можешь мне помочь.
- Конечно, - ответил я. -- В чем дело?
- Не здесь, - он сказал. - Это довольно трудно для понимания. Пойдем ко мне.
Первый раз в моей жизни я, по праву пройдя по мраморной лестнице, вошел в его квартиру. Афиши ударили меня - вместо обоев его прихожая и комната, где мы остановились, были оклеены афишами. Мы сели за стол.
- Ты должен сыграть роль моего сына на вечеринке, на моем дне рождения, - сказал он. - Сколько тебе лет?
- Четырнадцать, - я ответил. - Я боюсь, Вам лучше найти кого-нибудь другого.
- Готов поклясться, ты старше шестнадцати, - сказал он.
- Пьяный, я сболтнул одной из моих девушек, что моему сыну восемнадцать. Я сказал, что он очень красивый и умный парень. Постарайся не разочаровать ее. Она мечтает дать ему пару уроков. Я надеюсь, у нее не будет времени особенно разглядывать тебя, она - горячая девочка, знаешь ли. На самом деле я мог бы пригласить кого-нибудь из Театрального института, но эти ублюдки не держат язык за зубами. Я ненавижу это.
- А как насчет Вашего настоящего сына - спросил я.
- Никогда не имел его, - ответил он с обезоруживающей простотой.
- Что мы собираемся делать потом? - я спросил.
- Множество разных штук, - ответил он, раскачиваясь на стуле.
Он был такой прекрасный и раскованный, как будто сам дьявол показывал себя в лучшем виде. Мне захотелось слегка потрогать его - есть или нет рожки у него под беретом.
- Я имею в виду - после всего, - уточнил я.
- Цыгане украдут тебя, - отмахнулся он. - Или я усыновлю тебя, или ее зарежет какой-нибудь пьяный любовник - какая тебе разница? Ты - поэт, не правда ли? Выбирай любой конец или придумай новый. Например, меня посадят в тюрьму. Ты огорчаешь меня, мой сын - ты всерьез заботишься о своем будущем. Я краснею за тебя!
Сумасшедствие благоухало вокруг нас. Я не мог говорить от восторга.
- Завтра в восемь, - сказал он, провожая меня до двери.
Он похлопал меня по плечу, и я понял, что чувствует потерявшаяся собака, обретя наконец своего хозяина. Он дал мне одну из тех афиш - его портрет в полный рост с надписью "Проглотив шестерых, он играет за каждого из них лично!"
Всю ночь мечтая о девушке, я догадывался, что он приглашает меня не только ради нее. Тем не менее я бы определенно пошел к нему, если бы не короткая мысль, остановившая меня - после этого я никогда не смогу участвовать в Латихане. "Не лезь на рожон, парень!" в конце концов сказал я себе, боясь себя самого.

...Но дьявол дегтя радостно подпустит:
к примеру, косы женщина распустит,
приходится - желаешь или нет -
как лошадь, поворачивать сюжет.
И небо просыпается, в котором
приобретает крылышки с мотором
герой, даруя дивный пируэт
любителю стихов, которых нет.
Так дергается каменное племя,
от этого на стену лезет время,
что лихо начинавший сын его
тревожит душу - только и всего!

Назавтра я рассказал все нашему сенсею.
- Не бери в голову! - сказал наш сенсей. - Еву и Адама выгнали из Рая за их самонадеянность - всего-навсего съев какое-то яблоко, они вообразили, что знают разницу между Добром и Злом. Ты действительно надеешься понять Путь Неба?
Мы остались добрыми друзьями - этот человек и я. Часто встречаясь во дворе, мы пожимали друг другу руки, как будто бы ничего не произошло, но больше он не приглашал меня на вечеринку, оставляя меня в смутном страхе и надежде - может быть, это еще случится.
Наши встречи продолжались довольно долго, пока отец одного из наших мальчиков не избил его у всех на глазах до полусмерти. Суд был при закрытых дверях, поэтому я не мог слышать лично, как этот отец получил три года за нанесение тяжелых телесных повреждений, а этот человек получил восемь лет за совращение малолетних и педерастию (так официально назывались эти две статьи в Российском уголовном кодексе).
Больше я никогда не видел этого человека - про него говорили, что он умер в тюрьме. Из всех концов, которые он придумал, он выбрал наихудший.
На самом деле этот человек был способен играть одновременно на шести инструментах, хотя на афише, которую я хранил до недавнего времени, он - разбалансированный, но молодой и счастливый, абсолютно в стиле Пикассо голубого периода - играл только на двух инструментах сразу.

..^..

Крещение в тумане

- Так прямо и броситься под поезд? - переспросил я его.
- Точно! - ответил он. - Подпусти поезд метров на сто и бросайся под него. У тебя будет куча времени - секунд пять. Постарайся не перепутать - ложись вдоль, между рельсами, не поперек!
На этом занятии сенсей рассказывал нам о крещении. Он говорил, что когда-то люди понимали, что в обычной жизни они всегда спят и суровая правда крещения - надежда на то, что ты проснешься в смертельный момент. Иногда, он сказал, проходя через смерть, ты можешь проснуться и, покинув свое бедное тело, обрести Вечную Жизнь. Любая религия, он сказал, в древности понимала это, оставив выражение типа "крещение огнем" в любом языке. В стародавние времена, он сказал, люди ненавидели торговаться с Небом, они были воины, не бизнесмены, они играли по высшим ставкам, не цепляясь за их маленькие бедные жизни.
Иоанн Креститель и Гурджиев топили своих учеников в реках. Измаилиты держали их в глубоких темных ямах месяц и больше без еды. Монголы протаскивали на веревке своих учеников между огромными кострами, которые то и дело смыкались. Иоги и некоторые американские секты используют ядовитых змей. Украв эту идею у религии, он сказал, два каких-то парня Хайдеггер и Сартр назвали ее "экзистенциализмом".
- Будьте воинами, - сказал наш сенсей, - танцуйте на шаг от смерти, и вы будете непобедимы.
Мне было четырнадцать, и я мечтал стать непобедимым воином, поэтому, улучив момент, я подошел к сенсею и спросил его - как насчет моего крещения.
- Бросайся под поезд, лицом вверх, - посоветовал сенсей.
Найдя подходящий путь, я снова и снова выбегал на рельсы, за три секунды падая лицом вверх между ними, собирая собак со всей округи - имея мало развлечений, они приходили глазеть на меня. В тупике стоял какой-то товарняк, состоящий из паровоза и шести вагонов. Несколько раз я проползал под ним - надо мной оставалось достаточно свободного места, по крайнем мере, сантиметров двадцать.
Но движущийся поезд был совсем другое дело. Я выучил расписание наизусть, хотя в этом не было необходимости - задолго до поезда земля начинала трястись, с его стороны летели птицы, напуганные дымом, и, наконец, он выпрыгивал - огромное, черное, грязное чудовище - этот тяжелый товарный поезд. Я был уверен, что, заметив меня, он найдет и переедет меня где угодно, даже на верхушке дерева. Поэтому я обычно бросался на землю, боясь шелохнуться.
Там была автомагистраль рядом с железнодорожным полотном. Однажды я решил потренироваться, для начала перебегая дорогу перед автомобилем.
Этот шикарный автомобиль по сравнению с поездом был такой чистюля, что я с безумной радостью бросился под его колеса. Вдруг начались какие-то штуки с временем: лицо водителя стало белеть странным образом. Казалось, кто-то размашистой рукой затушевывает его белым карандашом, от волос к подбородку. На его лбу стали выступать какие-то маленькие капли, сливаясь в большие, медленно ползущие вниз потеки, он начал горбиться, наклоняясь вперед. Я ощутил боль колес его автомобиля - кто-то твердой рукой прижимал их к земле, ненавидя останавливаться, они все-таки остановились....
Врезавшись на полной скорости в стенку здания на противоположной стороне, я упал. Какие-то люди уже бежали ко мне, ругаясь и проклиная. Автомобиль стоял враскоряку посреди магистрали. Водитель вышел из автомобиля, шатаясь, прижимая руки к окровавленному лицу.
- Ты, ебаная сука, - сказал он мне. - Лучше бы я тебя задавил!
Все они были правы - они видели сволочного парня, для потехи перебегающего дорогу перед самым автомобилем. Схватив меня, они потащили меня в отделение милиции, которое было рядом.
В те дни русские автомобили не имели ремней безопасности, поэтому водитель, ударившись лицом в баранку, получил тяжелые увечья. Пока в милиции составляли акт, я смотрел, как санитары в спешке вталкивают носилки с водителем в "Скорую". На сердце у меня скребли кошки.
- Что я заработал? - спросил я скорее себя, чем кого-нибудь еще. Смутная мысль, терзая меня, крутилась в моей голове - я забыл что-то очень важное, включить какой-то выключатель, дайте мне сделать это!
- Года три, я надеюсь, - ответил дежурный лейтенант. - Там тебе небо покажется с овчинку, сукин ты сын!
Часы начали бить. Пробило шесть ударов и с последним я вспомнил, вспомнил, наконец - поезд! У меня оставалось три минуты...
Схватив мой "Шлепок змеи", лейтенант отлетел прочь, как деревянный идол в далеком подвале - должно быть, они были одного веса. Я выбежал из милиции. Фантастическое счастье окрыляло мои шаги.
Снаружи был сильный туман, поэтому я с трудом нащупывал путь, слыша тяжелые сапоги за спиной. Наткнувшись на закрытый шлагбаум, я выиграл несколько решающих секунд, поднырнув под него, в то время как мой высокий охотник должен был его огибать. Огни поезда уже горели в тумане, когда я прыгнул вперед. Лейтенант рванулся за мной, но в страхе отпрянул, увидев как я упал на рельсы.
Гром взорвался надо мной. Я почувствовал, что умираю. Вдруг гром стих. Медленно плавая в белом свете, я не имел никаких проблем. Где-то далеко ниже и левее, мое тело извивалось в боли, пытаясь уйти в землю, подобно червю. Несмотря на это я чувствовал спокойствие и безмятежность. В конце концов, телом больше или телом меньше, это уже ничего не значило для меня в моей легкой светлой радости и счастье. Наконец-то я стал настоящим одуванчиком.
Много ниже лейтенант подошел к моему телу, опустился на колени и стал проверять его пульс. Перекрестившись, он начал тереть у него за ушами своими большими пальцами, и сильный сквозняк потянул меня куда-то ниже и левее, протаскивая через темный узкий туннель. Мне стало очень больно, и, приходя в сознание, я заплакал, не только из-за боли, но еще потому, что мои радость и счастье бесследно пропали куда-то, и я понял, что никогда не буду непобедимым воином...
Помогая мне встать и вытирая мазут с моего лица, лейтенант обнял меня и, успокаивая, повел в милицию.

Прокурорша над детским надзором
назвала нашим общим позором
этот случай и школу и суд
и отцов, что детей не пасут -
но теперь он и дома и в школе
должен быть на особом контроле...

Плотоядно - "...красивая стерва,
вот такую бы..." - сплюнул и нервно
покосившись на ломаный стул,
за спиною конвойный вздохнул.

..^..

Сундучок с сюрпризом

- Подумать только, - сказал мой друг, - мой старик потерял портфель. Под самый Новый Год. Там были еда и питье. Мы только собрались сесть за стол - хвать, а портфеля нет! Мы думаем, это наши соседи стырили его.
- Полковник Лоуренс знал, где хранятся секретные документы, - я сказал. Нам было по четырнадцать, мы были помешаны на Лоуренсе Аравийском.
- Тебе легко смеяться! Там было еды и питья на три дня.
- Если хочешь, я помогу тебе, - сказал я. - У меня есть определенные знакомства.
- Что ты говоришь! Наши соседи не просыхают. Даже сейчас они в милиции. Что твои знакомства могут сделать?
- До завтра! - я сказал. - Жди меня в три ноль-ноль.
У меня действительно были определенные знакомства. Если бы не слова нашего сенсея "Любые ваши мысли всегда посланы дьяволом," я, гладя эту рыжую, иногда пугался бы собственных мыслей - такая она была игривая и красивая.
Я встретил ее два года назад.
В английском языке по такому случаю пришлось бы употребить Past Perfect - переходя к ранее происшедшим событиям, вы должны использовать это время. Но если вы рассказываете о забытой стране, два года раньше, два года позже - какое они имеют значение?!
Ей тогда было около года, ее хозяин, совершенно пьяный, плача, кричал, что он - "Оптик-механик", широкими жестами сеятеля разбрасывая вокруг себя бумажные деньги.
- Что эти деньги для меня? - рыдал он.
Несмотря на его попытки, деньги не улетали далеко, падая к его ногам.
Она играла с ними, стараясь укусить их, и я начал отбирать их от нее - эти деньги, орошенные его слезами, отдавая их обратно этому человеку. Он снова разбрасывал их, но я снова возвращал ему эти деньги, он продолжал рыдать, она лаяла на меня, и в общем это напоминало какой-то фильм Чаплина.
Наконец, я ей надоел, и она сбила меня с ног, прижав к земле, рычащая.
- Типичная сука, ты выходишь из себя ради денег! - укорил он ее, помогая мне встать.
Так началось наше знакомство.
Он оказался хорошим, добрым человеком - трудно работая оптиком-механиком в какой-то длительной северной экспедиции, за два года он привез рюкзак денег, закупил два ящика водки, достаточно еды, и с чистой совестью ударился в долгожданный запой.
Естественно, в этом запое он не читал газет и не слушал радио. Когда через неделю он выполз наружу, он узнал, что, за время его пьянки Советская Власть в очередной раз обокрала своих граждан - провела денежную реформу. Похоже, он был последний человек в России, кто узнал об этой реформе.
Если бы только он выполз днем раньше, он бы еще смог обменять его деньги - один к десяти при тех же самых ценах. Сейчас оркестр сыграл - они уже ничего не стоили.
Он рассчитывал прожить несколько лет на эти деньги, но он не повесился. Оклеив уборную частью этих денег, на остальные он купил эту собаку со всеми ее медалями у какого-то пьяного нумизмата.
Я привык ходить к ним в гости. Подобно всем восточно-европейским овчаркам, она была недоверчива к посторонним, но почему-то очень полюбила меня. Это было прекрасно - слушать его истории о странной жизни при минус семидесяти, чувствуя ее, горячую, под рукой. Он был доволен, что мы подружились с ней и, часто уезжая в командировки, давал мне ключ от своей квартиры, чтобы я кормил и выгуливал ее. Я даже водил ее на специальный курс защитно-караульной службы. Экзамен она сдала с блеском..
Однажды я привел в эту квартиру какую-то девушку. Увидев, что мы целуемся, моя четвероногая подруга впала в такую истерику, что моя двуногая отказалась любить меня, и я потерял ее навсегда. Даже так, я любил эту собаку больше, чем любую девушку. Я не хочу много говорить о ней, но в то время она была самым близким и понимающим меня существом в целом мире.
Знаменитый русский физиолог, Нобелевский лауреат Павлов, который всю его жизнь резал собак, настаивал на том, что у собак нет мыслей - только рефлексы. Он беспощадно штрафовал своих сотрудников за слова "собака решила", "собака подумала", "собака надеялась" и так далее.
Я удивляюсь - эти так называемые Великие Люди - есть у них душа или нет.
Два дня назад я праздновал вместе с ней Новый Год. Я был уверен, для меня она найдет этот чертов портфель. Нацепив на нее все ее медали, в назначенное время я был у моего друга.
- Отведи это обратно в стойло, - он сказал, - пока это не взбесило всю нашу квартиру!
- Не дрожи диван, - сказал я ему.- Ты боишься, что мы найдем эту еду и питье в твоем брюхе! Дай-ка мне шлепанцы твоего отца.
Он дал, и я поднес их к ее носу.
- Ищи, моя девочка, ищи! - я сказал, выводя ее на кухню.
Вдруг она тихонько зарычала. Подойдя к большому сундуку, она начала скулить, ее шерсть встала дыбом. Я никогда не видел ее такой. Я стал гладить ее, успокаивая, она продолжала скулить.
- Чей сундук? - спросил я.
- Соседский, - ответил мой друг.
Против наших ожиданий, мы легко открыли этот сундук. Было холодно и безумно на этой коммунальной кухне, но после того, как мы открыли его, все стало еще безумнее, потому что там лежала мертвая старуха.
Мы захлопнули сундук и вместе с моей скулящей девочкой, которая была потрясена больше нас, выбежали на улицу, не желая оставаться дома.
Мой друг знал эту старуху - она была соседская бабушка.
Она больше не могла выносить бесконечные скандалы в ее семье, поэтому она мечтала о новой хорошей жизни. Она собиралась начать эту новую хорошую жизнь каждый Новый Год, чтобы все они подарили друг другу подарки, смеялись и были счастливы, хотя бы на один день позабыв о своей трудной жизни. Она представляла себе, как она тоже подарит им какие-нибудь подарки, хотя у нее никогда не было денег, потому что Советская Власть не платила деревенским людям пенсию.
Она пыталась для подарков сэкономить сколько-нибудь денег на хозяйственных расходах, но жизнь была трудной и отбирала все деньги, которые ей иногда удавалось скопить. В этом году, она так решила, она не может больше откладывать, потому что ей исполнилось уже восемьдесят три, следующий Новый Год, может быть, уже не наступит для нее. Поэтому она приготовила подарок для них, ее семьи.
Ожидая их, она спряталась в большой сундук на кухне. Придя домой после работы, они сразу стануть искать ее - куда она запропастилась. Они будут очень беспокоиться о ней.
Вдруг она как выпрыгнет из сундука и как закричит - "Здесь я! Здесь!" Вся ее семья будет счастливо смеяться, и у них будет хороший Новый Год.
Они пришли пьяные, злые, и сразу затеяли драку, и милиция арестовала их. Хотел бы я знать, когда она умерла - до их прихода или после.

Закажи чугунную ограду,
камень понадежней закажи -
буду я дышать три ночи кряду,
буду я три ночи кряду жить...

Санное. Горбатое. Льняное.
Волоком богатое житье
кончится. Прйдет передо мною
имя затаенное твое,

и умру я всем на удивленье -
словно бы морозною зимой
птица в несусветном опереньи
шумно пролетит над головой.

Она вела дневник, она была настоящим писателем - эта полуграмотная старуха.
Я надеюсь, что когда-нибудь я закончу эту книгу и мое имя будет у всех на губах. Большеглазые девушками с ногами от шеи, будут преследовать меня по пятам, спрашивая - "Мистер Х, что Вы думаете относительно этого?" и "Мистер Х, что Вы думаете относительно того?"
Я надеюсь, что самая удивительная из них догадается спросить меня - "Мистер Х, по Вашему мнению, какой из Ваших рассказов наиболее ярко характеризует Россию?"
Перебивая ее, я отвечу без колебания: "Этот рассказ."

..^..

Место, где ничего не меняется

- Как Вы думаете, сколько они возьмут из нас? - он спросил меня.
Уборщица в грязном фартуке прошла мимо. Она несла ведро, до краев наполненное какими-то помоями. Я указал на нее и сказал:
- Как только нацедят полное такое ведро через ситечко, так сразу же отпустят.
Он посмотрел на меня странным, жалобным взглядом и начал поворачиваться, укорачиваясь и скрючиваясь, словно догоревшая спичка. Я успел поймать его и положить на диван. Он был в глубоком обмороке. Возможно, где-нибудь в другом месте он был сильный парень, но здесь он был новичок, тогда как я был уже опытной волк - я пришел сюда второй раз.
Это было действительно подходящее место. Слева и справа сияли золотые купола церквей с их заунывным колокольным звоном. Под нами были сотни могил - Великие Русские Люди, вся Российская история лежала под нашими ногами. Где-то впереди, между небом и землей располагался второй по значению человек Русской Православной Церкви. Хотел бы я знать - почему Советская Власть устроила эту станцию переливания крови прямо в резиденции ленинградского Митрополита?
Я был здесь вчера и пришел сегодня, потому что это было единственное место, где я мог заработать какие-то деньги...
Что привело меня сюда?
Мне было пятнадцать. Пол-года назад мой дядя, брат Олега, бросил меня, словно щенка, в бурные воды театра, где он работал, и я пришелся ко двору - всегда жизнерадостный, и сильный, и неутомимый. Кун Фу и Дзен, сформировав мое тело и дух, приучили меня принимать любую минуту как мою последнюю минуту, жить самозабвенно и без вранья. Устав от игры, эти театральные люди высоко ценили реальную страсть, поэтому я нравился многим актрисам, а некоторые из них позволяли мне любить их всерьез. Одна актриса назвала меня "Легкокрылый победитель", кличка, которая прилипла. Возможно, они рассматривали эту любовь, как некий вид спорта - перетягивание каната, например.
Моя семья часто слушала радиопьесы. Иногда я смеялся в самых неожиданных местах, и моя мама сердилась:
- Чему ты смеешься? Ты что, полный идиот? Такая грустная пьеса, а ты смеешься!
Я слушал знакомый голос по радио, вспоминал эту актрису - какой радостной и яркой она была вчера в кровати, и я смеялся и смеялся и смеялся...
Я исполнял бессловесную роль "Раб с камнем" в бразильской пьесе "Лиса и виноград", знаменитый советский драматург обещал написать специальную пьесу для меня - "Героя-Заики", я сочинял песни для капустников, и почти не ходил в школу. Я был счастлив. Сегодня выглядело, как вчера, завтра - как сегодня, и я смеялся, смеялся, смеялся...
На одном из капустников она пела мои песни, и я был представлен ей как их автор.
- Легкокрылый победитель, я надеюсь, вы поможете мне поднять мой культурный уровень! - она сказала мне.
И все, стоящие вокруг, засмеялись, потому что одна из моих песен была о том, как актеры стосковались по женскому высокому культурному уровню и попросили актрис поднять его. И актрисы ответили, что они, в общем, не возражают поднять его, только они опасаются, что этот новый поднявшийся культурный уровень не уместится в их сегодняшних трусиках и бюстгальтерах, поэтому им придется искать такие размеры, каких нет ни в одном магазине.
Она сказала мне, что увлекается стихами, но почти не знает современную поэзию, и я пообещал ей принести что-нибудь в этом роде. На следующий день я принес ей стихи человека, который сошел с ума в сталинских лагерях и был заколот штыком неизвестного солдата.
У меня хранилась большая пачка бумаги с этими стихами. Плохо было, что эти стихи переписаны моей рукой. Советская Власть называла эту вещь "Размножение антисоветской литературы," и, найдя такую пачку у вас дома, давала вам двенадцать лет. Если бы эта пачка стихов была бы переписана чьей-нибудь чужой рукой это бы называлось "Хранение антисоветской литературы" - чуточку менее мрачное преступление, всего лишь с восемью годами наказания. То, что я сделал, называлось "Размножение и распространение антисоветской литературы" и стоило от пятнадцати до двадцати пяти лет. Если бы эти стихи написал я сам, меня бы, наверное, расстреляли.
Ей было двадцать два. Она танцевала в лучшей в мире балетной группе, в театре, который располагался напротив Оперной студии Консерватории. Вдобавок она играла главную роль в каком-то фильме, который в то время снимался.
Когда я смотрел на нее, фраза из забытой книги "Сказать, что она была прекрасна - значило не сказать про нее ничего" крутилась в моей голове. Мы были друзьями, вращаясь в одном и том же мире, часто встречая друг друга здесь и там. Она не говорила мне ни "да" ни "нет" и после каждой нашей встречи я плакал и немного умирал.
Я часто приходил в ее уборную. Обычно там собиралась много народу, но однажды случилось так, что мы были только втроем - она, ее подруга и я. Я не спал три последние ночи, думая о ней.
- Ты, холоднокровная кукла! - сказала ей ее подруга. - Неужели ты не видишь, что ты делаешь с мальчиком? Или отшей его, или возьми его в кровать! В чем проблема? В конце концов, мы, все из нас, спим с кем попало.
Эта подруга повернулась ко мне.
- Ты красивый мальчик, - она сказала. - Ты нравишься всем нам. Половина наших девочек готовы любить тебя в любую минуту.
Ей было двадцать четыре - этой синеглазой брюнетке с телом слишком красивым для балета. Обняв меня, она слегка поколебалась, потом сказала:
- Я свободна после второго акта. Поедем ко мне, и мы будем делать все, что ты хочешь.
Она была добра ко мне, думая, что я просто нуждаюсь в женщине. Это бросило меня в еще более глубокую тоску, и я был способен только качнуть головой - "Нет!", покидая их, но очевидно что-то случилось в те минуты, какой-то лед сломался, потому что неделей позже моя мучительница приняла решение наконец.
- Она права, ты знаешь. Ты странный и удивительный мальчик, - она сказала, - я не хочу, чтобы ты исчез из моей жизни навсегда. Ты нравишься мне, может быть даже больше... Кто знает, что там, впереди, в тумане...
И мы договорились о ночи.
Мне было пятнадцать. Я плакал из-за нее... Мне нужны были большие деньги, чтобы приготовиться к нашей первой ночи - купить шампанское и цветы, заказать такси после ее выступления...
Я был здесь вчера и пришел сегодня снова, на эту станцию переливания крови, потому что это было единственное место, где я мог получить большие деньги - за мою кровь. После восемнадцати, дважды в год, вам разрешалось продавать вашу кровь, каждый раз по двести пятьдесят грамм, получая за это десять рублей - три доллара на черном рынке.
Вчера и сегодня, пользуясь паспортами моих друзей, я сдал поллитра крови, и сейчас двадцать рублей лежало в моем кармане. Это были бешеные деньги - бутылка шампанского стоила меньше, чем три рубля.
Я дал таксичнику три рубля задатком и обсудил с ним наш семирублевый маршрут по ночному Ленинграду. Он пытался надуть меня, но я показал ему на свою седую голову и сказал, что я не вчера родился. Он зауважал меня, и я рассказал ему почти все. Он исчез на минуту и вернулся с какой-то меховой накидкой.
- Укрой ее этим, - сказал он, - у меня в машине сквозняк.
Украшая такси цветами изнутри, я чувствовал слабость, то и дело все плыло перед моими глазами.
Выйдя из театра, она села в такси, помахала ее подруге, подруга помахала нам, и мы тронулись. Сначала она была веселой, но почувствовав запах роз, она замолчала. И когда я укрыл ее этой меховой накидкой, она сказала тихим голосом: - Словно ребенка...
В тишине мы были частью удивительного старого Петербурга, все наши мысли и желания умерли в этой белой ночи, и вся моя жизнь казалась мне такой же нереальной, как эта белая фантасмагорическая ночь. Я начал рассказывать ей, почему Петр Великий построил Петербург вдоль трех лучей, про сто один петербургский остров, про мосты между ними, один из которых называется "Мост Поцелуев".
Вдруг она взяла мою руку, провела ей по своему лицу и поцеловала мою ладонь.
- Как будто мое детство вернулось, - сказала она снова. Мне хотелось плакать.
Квартира была на пятом этаже. Там не было лифта, и каждый шаг давался мне с трудом.
Сразу же в кровати она была очень нежной и послушной, но я оказался совершенно беспомощным, неспособным ни на что кроме как измучить нас двоих. Я шевелился между ее ног, словно раздавленный червяк, и чувствовал ее разочарование и боль.
После той ночи она искала меня и написала мне письмо. Я не мог читать его и разорвал, не читая. Настали летние каникулы, и я сбежал в деревню. По возвращению моя мама упомянула, что какая-то фантастическая девушка приходила, спрашивая меня.
Я набрался мужества и собрался позвонить ей, но вдруг все пошло кувырком. Она переехала в Москву и новый прекрасный фильм вышел на экраны. Вся Россия смотрела его, и пятьдесят миллионов мужчин обсуждали ее красоту и нежность. Я сходил с ума от отчаяния и горя.
В те дни я читал Августина Блаженного и меня поразили его слова. По Августину время есть мера изменения всего. Если ничего не изменяется, времени не существует. Место, где ничего не изменяется, и поэтому времени не существует, есть то, что мы называем "Рай".

..^..

Родина доверяет Вам

Я заполнил анкету три недели назад, вчера мне позвонили насчет интервью, и сейчас я сидел напротив седого мужчины с голубыми внимательными глазами.
- Мы проверили Вашу анкету, - он сказал. - Не беспокойтесь, у Вас все в порядке, кроме маленького пустячка. Вы написали, что не знаете, где работает Ваш отец. Мы знаем, где работает Ваш отец. Напишите, что он работает журналистом. Этого достаточно. Перепишите анкету, пожалуйста.
Я переписал анкету.
- Родина доверяет Вам, - он сказал. - Вы, все из Вас - потенциально лучшие молодые физики Ленинграда. За оставшиеся до конца школы два года Вы должны выучить полный трехгодичный курс университетской физики, потом великая работа на благо Родины ждет Вас. Пожалуйста, - сказал он, - распишитесь здесь за хранение государственного секрета, который я сообщил Вам.
Мне было шестнадцать. Я выиграл две районных олимпиады по физике, и я хотел быть физиком, поэтому я расписался там, где он показал мне.
- Если Вы скажете кому-нибудь о нашей беседе, - он сказал, - Родина перестанет доверять Вам и мы должны будем действовать соответственно. Сейчас Вы свободны. - Он дал мне номер следующей комнаты, куда я должен был пойти.
Этот университетский коридор был бесконечным, и я долго не мог найти нужную комнату, пока не услышал какие-то странные слова.
- Какого черта в этом списке - только определенные фамилии, из всех людей только они! В конце концов, наш курс не кибутц! - пришел голос из-за двери.
- Ну...это была не моя идея - собрать победителей районных олимпиад в этот курс. Это решили ТАМ. Вы же знаете, я предупреждал о возможных неприятностях, - сказал второй голос.
Нет сомнения, это была комната, которую я искал. Я открыл дверь.
- Извините, - сказал я, - я ищу курсы для победителей олимпиад по физике. Не могли бы вы мне помочь, пожалуйста?
- Вот один из них, - сказал человек первым голосом.
- Рад Вас видеть. Я - ваш преподаватель. Добро пожаловать в четверг к пяти, - сказал второй мужчина.
Мне был интересно - что такое "кибутц", и эти люди - какие неприятности они ожидали, но я не осмелился спросить их об этом и отправился домой.
Я вернулся в четверг и очутился в компании смешных ребят - они очень беспокоились о своем будущем, каждый из них собирался стать по меньшей мере Эйнштейном. Определенно, они - каждый из них - был умнее меня.
Мы упорно занимались, одновременно продолжая учиться в обычной школе, и действительно, за два года, даже до окончания школы, овладели трехгодичной университетской физикой, но Советская Власть разогнала наши курсы. Советская Власть мечтала, чтобы каждый любил ее, и ненавидела тех, кто мечтал развестись с ней. Она рассматривала любого человека с еврейской фамилией как потенциального сиониста, который спит и видит - как бы ему уехать в Израиль, следовательно как своего личного врага. Советская Власть разогнала нашу группу как Сионистское гнездо. Никто из нас не поступил в Университет, и вскоре мы потеряли друг друга из вида.
Много позже я встретил самого талантливого из нас, физика по гамбургскому счету. Он работал водопроводчиком, но в отличие от моего старого знакомого, он сделался пьяницей с трясущимися руками, который по пьянке потерял один глаз.
В те дни я был на мели, но все равно я отдал ему все деньги, которые были при мне. Он потащил меня куда-то, принес две бутылки дешевого вина, и мы выпили за нашу группу.
Он сказал мне, что он уже забыл фамилии наших ребят, но иногда ему снится сон. Он часто видит сон, он сказал, про длинный университетский коридор, там много дверей с бронзовыми планками по обеим сторонам этого коридора и на каждой планке - фамилия какого-нибудь парня из нашей группы. Он сказал, что его собственная фамилия там тоже есть, на одной из дверей. Во сне, он сказал, он знает, что забудет эти фамилии, как только проснется и поэтому он ненавидит просыпаться.
С лучших времен у меня осталась прекрасная меховая шапка, и я отдал ему эту шапку. Он поблагодарил меня и сказал, что пропьет ее за мое здоровье.

..^..

"Шах с самолета!"

По-русски его фамилия обозначала "принадлежащий метели", может быть даже - "порожденный метелью". Кроме того, в самом примитивном, доступным каждому варианте русского сленга глагол "метелить" означает "избивать до полусмерти". В этом смысле он оправдывал свою фамилию - он метелил любого из нас.
Взглянув на карту Российских железных дорог, вы увидите прямую линию, соединяющую два главных города - Москву и Санкт-Петербург. Обычно, таких прямых путей не бывает, они обязательно должны огибать какие-нибудь горы или озера, но эта дорога именно прямая.
Это была первая большая российская железная дорога, поэтому ее проектировщики, мечтая отличиться, вели бесконечные споры о наиболее грамотном выборе пути. Ходят слухи, что русский царь Николай, устав до чертиков от этих споров, спроектировал эту дорогу сам: соединил эти два города на карте линейкой и провел по линейке прямую линию - быть по сему! Линейка оказалась щербатой, более того - карандаш в одном месте наткнулся на его палец, отметив маленькую загогулину. Никто из проектировщиков не осмелился отклонить дорогу от этой слегка дрожащей прямой с загогулиной.
Как правило, легенды всегда интереснее их объектов. Никогда не видел такой скучной железной дороги! Другие ленинградские пути вели в Финляндию, Прибалтику, Польшу - таинственные страны, где вы могли по крайней мере найти кусочек земли, куда еще не ступала нога советского человека. Здесь, между Москвой и Ленинградом, на всем протяжении пути билось само сердце Советской Власти, поэтому, как будто нарочно, местные поезда были наигрязнейшими, пейзажи за окном были самыми индустриальными и скучными, и люди были самыми пьяными. "Между Фрисландией и Шельдой лежит пиратская страна," - сказал голландский поэт о своем отечестве. То, что лежало за окном на той дороге, никак нельзя было назвать пиратским.
Этот парень жил где-то там, на сто первом километре от Ленинграда. Это очень важно - упоминание о сто первом километре, потому что по советским законам люди, отсидевшие свой срок в тюрьме, почти всегда не могли селиться ближе ста километров от крупных городов.
Он приезжал во Дворец Пионеров раз в неделю - по пятницам. Все мы, шахматисты, ждали его с нетерпением - он был гвоздь вечера, с его приходом начинался цирк.
Нетвердо ступая, оставляя следы своих грязных валенок на натертом узорчатом полу, он кое-как добирался до ближайшего шахматного столика, плюхался на стул и обычно говорил "Ну..." Про него рассказывали, что в первый раз он сказал: "Ну...кого я буду ебать первым?", но я лично не присутствовал при этом историческом событии.
Я с моим вторым разрядом не входил в шахматную элиту, поэтому я не играл с ним, только стоял за спиной его противника и смотрел, как этот парень метелил отборных, самых сильных перворазрядников и кандидатов в мастера, одного за другим.
Он признавал только блитц - быстрые шахматы, где вам и вашему партнеру дается не более чем по пять минут, а то и по три минуты на всю партию. Согласно правилам вы должны передвинуть фигуру и той же рукой нажать кнопку часов, передавая ход и отсчет времени вашему партнеру. На его руке одновременно было, по крайней мере, десять желтых от махорки пальцев, летающих над доской подобно маленьким хищным стрижам.
Он никогда не изучал шахматы. Не зная ни дебютов, ни эндшпилей, он метелил всех. Это было удивительное зрелище! На узенькой дорожке встречались не белые и черные фигуры, но два мира - хороший мальчик и хулиган. Стыдно сказать, каждый из нас, даже проигрывая, всегда болел за хулигана. Я думаю, потому что хороший мальчик олицетворял рутину школьной жизни - это был наш инстинктивный протест против нее.
В любом случае, он был замечательный шахматист. В то время ленинградская шахматная школа была лучшей в России, что значило - во всем мире. Будущий чемпион мира и будущий претендент были среди нас. Этот парень из маленького грязного городка метелил любого.
Его головокружительные комбинации возникали на ровном месте, когда никто из нас еще не замечал ничего угрожающего. "Шах с самолета!" внезапно кричал он - это было начало конца для его противника.
Иногда он играл с нашим тренером. Мне нравился наш тренер, хотя он чуточку пугал меня, потому что выглядел как настоящий зомби. Его запавшие глаза, изрезанные морщинами щеки, редкие волосы на почти лысой голове, кривые серые губы - любая часть его необыкновенно тощего тела вела свою собственную жизнь, выполняя чьи-то приказы, которые не были обязательны для остальных частей. Он тоже имел подходящую фамилию - что-то вроде "разбитые кусочки черепа".
Однажды, когда этот парень, пьяный, матовал нашего тренера, я заметил финку у него за голенищем и вспомнил фразу Достоевского насчет того, что широк русский человек, слишком широк, и не мешало бы его сузить немного.

..^..

Политика между Делом

- Напрягите здесь, пожалуйста, - сказал этот мужчина.
Я напряг.
- А здесь и здесь.
Я напряг опять.
- Фантастика! - сказала какая-то старуха в пенсне. - Считайте, что Вы приняты.
- Погодите минутку! - сказал мужчина. - Как насчет... - он заколебался. - Понимаете...в классе будет много девушек...молодые художницы, знаете ли... Вы будете позировать совершенно нагим... Вы уверены, что с вами не случится это?
- Что значит "это"? - cпросил я.
- Эрекция! - смачно сказала старуха в пенсне. - Вы будете получать хорошие деньги, но я хочу предупредить Вас - это достаточно трудная работа. Некоторые наши натурщики даже принимают специальные лекарства.
- Постараюсь обойтись без лекарств, - сказал я.
- Старайтесь да не перестарайтесь! - захохотала старуха в пенсне...
Это случилось год назад. Я получил паспорт и стал полноправным советским гражданином. Я нашел прекрасную работу: за академический час я зарабатывал десять рублей - три доллара на черном рынке, больше любого инженера. Я имел все, что хотел, включая, может быть, первую женщину, которая действительно любила меня.
Я встретил ее на обычной школьной вечеринке: большинство ребят жались в углу и несколько девушек танцевали друг с другом. По-русски это называется "шерочка с машерочкой" - в этом выражении нет ничего неприличного, голая фонетика.
Она сидела среди других наших учителей - новая учительница физкультуры для младших классов, ей было за двадцать, ее рыжие волосы и белая кожа с редкими веснушками ударяли. Я смотрел на нее и не мог оторвать взгляд.
- Как дела? - подошел ко мне один из наших ребят.
- Дождя нет, - ответил ему кто-то проснувшийся во мне, принимая от меня мои поводья. Это чувство было знакомо мне, в самые ответственные минуты моей жизни этот кто-то говорил или действовал вместо меня единственно правильным образом. Действительно, какое к черту значение имеют мои дела по сравнению с тем - идет дождь или нет!
Была великое счастье в этом подчинении, в полном растворении себя, освобождении от забот и желаний. Каждый раз, когда это случалось со мной, я вспоминал слова Христа "... ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко."
Этот кто-то пригласил ее к танцу, она посмотрела на него своими зелеными глазами, подала ему руку, и они обняли друг друга.
Я почти не умел танцевать, но Тай Чи научило меня чувствовать ритм - вы должны были принять за единицу ритма биение вашего сердца и оценить продолжительность любого события - например, полета ласточки - в этих единицах. Четверть биения сердца была доступна мне как единица времени.
Хотя это был медленный танец, мое сердце все равно билось как сумасшедшее. Она вела меня, и временами мы могли чувствовать друг друга.
- Где я могу увидеть Вас в другом месте? - сказал этот кто-то.
- Зачем? - спросила она безразлично.
- Я люблю Вас. Вы сводите меня с ума! - сказал кто-то внутри меня, и я удивился этим словам, может быть больше, чем она.
Этот танец был очень медленный, и она продолжала вести меня, пока труба заканчивала свое соло. Мне казалось, что она не слышала эти слова.
- Это не смешно! - сказала она наконец. - Сколько тебе лет?
Тот, кто был во мне, молчал, предложив мне выпутываться из этой истории самому, и я ощутил свою громадную ответственность за каждое свое слово, как будто судьба целого мира лежала на моих плечах и зависела от того, что я скажу. Я не мог солгать. Мне стало нехорошо от всего этого, и больше всего на свете я захотел удрать отсюда, провалиться сквозь землю.
Зачем только я ввязался в эту историю!
- Шестнадцать, - сказал я, и мы опять почувствовали друг друга, но она быстро отстранилась от меня - боже, какая гибкая она была!
Танец был близок к концу.
- Сейчас музыка смолкнет, и Вы будете жалеть о Вашем "нет" всю оставшуюся жизнь, - опять ожил этот кто-то.
- Я дам тебе шанс, - вдруг быстро сказала она. - Сейчас я назову номер телефона моей подруги, если ты запомнишь его, можешь позвонить. Иначе ты никогда не подойдешь ко мне снова. Честная игра, не правда ли?! Ты готов?
Она протарабанила шесть цифр - этот номер! - даже сейчас они горят в моем мозгу. Около года назад мы встретились и полюбили друг друга...
- Ты не мужчина - ты зеркало моих желаний, - сказала она и повернулась на спину, теперь ее голова была на моих коленях лицом вверх.
- Неужели только холодное зеркало? - спросил я.
- Теплое зеркало. Теплое и мягкое, словно кошка - в этом-то все и дело! Сколько женщин любили тебя?
- Что значит "любили"? Женщины подобны ветру - его замечаешь, только когда он становится достаточно сильным, - я сказал.
- Семнадцать, - она сказала. - О мой бог!
Она хотела сказать что-то еще, но передумала и просто повернулась лицом вниз. Потом она встала и пошла на кухню приготовить чай.
- Что ты хочешь от жизни? - донеслось с кухни. После любви она обожала становиться моей мамой.
- Пусть жизнь ничего не хочет от меня, - сказал я, и она рассмеялась. - Пожалуйста, постарайся быть серьезным! - она принесла чай и накинула тонкий прозрачный халатик.
- По правде говоря, я бы хотел или сбежать в буддийский монастырь - вроде есть такой очень далеко - или стать физиком, - сказал я. - Я долбаю это дело на специальных курсах при Университете.
- Насчет монастыря не знаю, но будь уверен - из-за твоей фамилии они не допустят тебя к Университету на пушечный выстрел!
- Какая им разница - на "ман" или на "ов" заканчивается моя фамилия?
- Человек свалился с Луны? - удивленная, она была фантастически прекрасна, и я, обняв ее, начал опять любить ее, пока она не сказала тихо:
- Милый, прости... Я не могу больше... Я устала...
Она положила свою красивую голову мне на грудь и начала рассказывать, что Советская Власть установила процентную норму для таких, как я, в каждом институте и что для Университета эта норма практически равна нулю, что мои стихи - удивительны, но они никогда не будут печатать меня из-за моей еврейской фамилии, которую я обязательно должен сменить, что я не сменю ее из-за гордости и предубеждения - цитата, что в этой стране я всегда буду никем, и я почувствовал ее слезы на моих губах. "Дорогой, ты хочешь еще..." - она сказала, и ее лицо заскользило куда-то ниже и ниже.

..^..

Семнадцатый народ

- В конце концов, что ты хочешь от меня? - рассердился он.
- Что плохого сделала Советская Власть тебе именно как еврею? - я спросил его снова. - И почему именно тебе разрешают уехать, а другим - нет?
- Хотя о тебе ходит много разных слухов, - он сказал, - ты все равно как-то не выглядишь агентом КГБ.
- Я не могу быть агентом КГБ, - сказал я. - Я не могу врать. Как только я собираюсь соврать, кто-то открывает мой рот и говорит правду. Я не могу справиться с этим. Я даже не могу посещать редакции и тусовки - от чужой лжи у меня перехватывает горло, и я задыхаюсь.
- Если я предложу тебе катиться к ебеной матери, ты изобьешь меня до полусмерти? - спросил он.
Я учился с ним девять лет, и теперь он уезжал в Израиль. На днях моя девушка сказала мне, что Советская Власть прижимает евреев, и я хотел поговорить с ним об этом. Я уже читал Орвелла и Конквиста и знал, что Советская Власть убила достаточно много людей, не интересуясь их национальностью, и передвинула шестнадцать народов с их насиженных мест. Я понимал, что нет такой свиньи, которую бы она не могла подложить кому угодно, поэтому я хотел знать - эта Советская Власть! - что специально плохого она может сделать еврею в отличие. скажем, от калмыка, и почему именно евреев она отпускает на свободу.
- Ты с ума сошел? - я сказал. - Мой сенсей не разрешает мне драться, потому что я овладел кой-какими секретами Кун Фу. Иногда я могу убить любого, даже не прикасаясь.
- От кого это зависит? - заинтересовался он. - От тебя или от него?
- Только от Неба, - я сказал.
Оценив мою откровенность, он стал разговорчивее.
- В войну я был эвакуирован в Свердловск. Большие парни связывали меня и писали на меня со стола. Они кричали: "Еврей, Еврей!" Я хочу жить в стране, где все - евреи.
- Меня в детстве дразнили заикой, - сказал я. - Где бы мне найти страну заик?
Мне нравился он, но меня интересовали его отношения с Советской Властью, не с глупыми мальчишками.
- Ты сильный. Ты не думаешь о других. Ты сам себе стая, - сказал он. - Я слабый. Я должен чувствовать свою стаю и привести туда других, подобных мне. Лучшая в мире стая - в Израиле. У нее есть знамя - "Тора" написана на нем. Здесь я даже не могу праздновать субботу, а там я стану настоящим Евреем!
- Желаю удачи! - я сказал. - Но все равно я хочу знать, что плохого может сделать Советская Власть специально еврею - какие добавочные неприятности могут ожидать человека с еврейской фамилией, к примеру, меня?
- Ну, - он сказал, - Мой старик мечтает, чтобы я стал дипломатом, но он боится, что Советская Власть никогда не пустит еврея на такое место.
- Я не хочу быть дипломатом, - я сказал, - маленьким колесиком в механизме Советской Власти. Это - профессия лжецов и лицемеров, и твой отец расстраивается, что тебя не примут в эту банду?
Он смутился.
- Похоже, - сказал он, - ты - единственный человек, которого я буду вспоминать там, и я скажу только тебе - я ненавижу своего отца! Он - барыга. Его Бог - деньги. Он кричит на каждом углу, что в России он не может праздновать субботу, но он делает деньги каждую субботу, даже когда он в отпуске. Он сказал нам, что он дал огромную взятку Рабби - этому агенту КГБ! - чтобы его включили в особый список, который подготовила Синагога, и теперь у нас не будет проблем. Он лжет, что мы поедем в Израиль, на самом деле он собирается не в Израиль, а в Америку - там, он говорит, легче делать деньги!
Мне стало скучно, и я собрался уйти, но вдруг он добавил отчаянным голосом:
- Я уже решил - я откажусь ехать в США с ним, я найду какое-нибудь агенство, которое поможет мне. Я поеду в Израиль - это моя страна, мой народ... - он задохнулся.
Он был только парой месяцев моложе меня, но в тот момент мне показалось, что он был моим сыном. Я обнял и поцеловал его. Он заплакал.
Я пошел прочь, слыша его крики сквозь слезы: "Ненавижу все в этой стране! Ненавижу эту ложь, эти пьяные лица!.."
Он всегда выглядел более или менее благополучным человеком, и кроме того я не понимал - как можно ненавидеть целую страну только потому, что она имеет плохое правительство.
У меня долго болела голова после этой беседы, потому что я старался влезть в его шкуру, но у меня это так и не получилось. Он уехал через три дня и все это время я думал о нем, и строчка "Дхаммапады" крутилась в моей голове - "ненависть никогда не побеждается ненавистью, но отсутствием ненависти побеждается она". И я не мог определиться - на чьей я стороне и кто из нас прав.
В тот день, когда он покинул Ленинград, Сталин уже умер, но мы еще не знали об этом. Товарные вагоны и огромная армия автоматчиков с овчарками, которые вроде бы были приготовлены для переселения евреев в Биробиджан - еврейский автономный район, сформированный в 1934 году для Советских евреев - остались невостребованными, и евреи не стали семнадцатым народом, который Сталин передвинул с насиженных мест.

..^..

Куда конь с копытом...

Внезапно все делалось серо,
за воздух цеплялось крыло -
наверное, что-то висело
и воздуха дать не могло.
Поэтому в школьной тетрадке
валялись слова в беспорядке...

Шуршало в углах постоянно,
как будто ворочался еж -
и даже среди ресторана
звучало "Зачем ты живешь?!"
Под этот настойчивый шелест
являлся нежданный пришелец.

- Покажи, кто приходит к тебе, - сказал мне наш сенсей, раскрывая толстый непальский альбом с цветными рисунками демонов.
На пятой странице я схватил его за руку - Вот этот!
Глаза были текучими, словно вода. Они приходили как по заказу - стоило мне сделать три-четыре полных вдоха через одну ноздрю и выдоха через другую. Вися в воздухе передо мной, они ежесекундно меняли свои очертания, переходя друг в друга, но цвет их оставался всегда один и тот же - золотистый с черным. Больше всего меня поражало то, что когда они мигали, я слышал хлопанье их ресниц. Иногда там еще появлялись губы, синие, узкие и кривые, как на портретах Тулуз-Лотрека. Конечно, кроме глаз и губ там были какие-то лица, но эти лица, гримасничая, исчезали настолько быстро, что я не успевал их рассмотреть, мне еще нехватало скорости восприятия. Я голодал всего лишь семнадцатый день.
Впрочем, одно лицо я запомнил.
- Это ерунда, ничего особенного, - сказал сенсей и перевернул несколько страниц. - А вот этого ты не видел?
- Не видел, - с некоторым сожалением сказал я.
- Хорошо, что не видел, - сказал сенсей. - В одиночку ты бы с ним не справился. Как только увидишь его, немедленно, в любое время, беги ко мне. А лучше всего оставайся до конца голодовки со мной, в моей комнате.
- Да нет, спасибо, - ответил я. -А что такого он может сделать? - Я впервые увидел нашего сенсея озабоченным.
- Бросит тебя во тьму плохих перерождений, - ответил сенсей.
- Зачем это ему нужно, возиться со мной? - спросил я.
- Такова его карма, - ответил сенсей и добавил, - чаще смотри на зеленое, это иногда помогает...
Семидневные голодовки я проводил ежеквартально уже раз десять, выдерживал их легко и в последнее время я четыре первых дня даже не пил воды. В этот раз я решил пойти на абсолютную голодовку - голодать до тех пор, пока снова не захочу есть. Сорок один день, как сорок один гремящий колокол, раскачивались в моей голове.
Сенсей отнесся к моей затее неодобрительно.
- Куда конь с копытом, туда и рак с клешней, - сказал мой сенсей. - Моисей, Будда, Махавир, Христос, Магомет... Они были готовы ко всему, их кусало за пятки отчаяние, а за твоей спиной стоит только гордыня. Но видит бог - в любом случае я буду помогать тебе, как могу...
Все шло нормально, на пятый день я, похудевший на пять килограмм, даже выиграл очередной полноконтактный спарринг. Правда, мой партнер сказал, что я просто отравил его запахом ацетона в моем дыхании.
Нечто странное началось на пятнадцатый день, когда я научился смотреть в одну точку не мигая пол-часа. Зеркала. Я начал видеть в зеркалах какое-то движение. Это было заманчиво и жутко - взглянуть краем глаза в эту блестящую стену и на мгновение увидеть в ее глубине что-то бесформенное и клубящееся, сразу же исчезающее под моим пристальным взглядом.
"Зеркала и совокупления отвратительны, потому что умножают количество живых существ" - вспомнил я фразу Борхеса, которую он заимствовал у какого-то исламского мистика.
Потом стали появляться глаза, и я отправился к моему сенсею, который, в общем, не очень-то утешил меня. Но даже так у меня не было мысли о капитуляции - моя лестница была круто поставлена, но это была моя собственная лестница и я, может быть, впервые в жизни шел по ней путем воина.
На двадцать третий день я увидел его.
На деле я не могу сказать, что увидел его глазами - я лежал в кровати и смотрел в зеркало, там отражался ночник. Я попеременно то исчезал куда-то, и тогда этот ночник оставался единственной крохотной точкой света в черном молчаливом мире без меня, то вместе с этим ночником становился огромной сиющей и грохочущей вселенной. Там с неба лились какие-то реки, одуряюще пахло цветами и двадцатицветная радуга играла над моей головой. Сначала каждый такой промежуток длился бесконечно. Потом - если так можно сказать о бесконечности - черный молчаливый мир воцарился навсегда, и я понял, что становлюсь им - той самой багровой фигуркой из непальского альбома, которую с таким старанием и любовью изобразил неизвестный художник.
"Где ты видел меня?" - подумал я тягучей вращающейся мыслью. Но это было в моей голове, она отделилась от моего тела, а в теле, в животе, кто-то сказал ему: "Встань!" И мое тело встало с кровати.
"Иди в комнату к соседке!" - приказал моему телу кто-то в моем животе.
И так же отдельно друг от друга - моя голова и мое тело - мы пошли в эту пустую комнату, где никто не жил два месяца и от сырости на стенах уже завелась плесень.
"Теперь ты свободен, наконец, - сказала моя голова, - как небо, как земля, как ветер."
- Это - больная, злая свобода! - сказал кто-то позади нас, и мы обернулись.
Высокая и тощая старуха, торопясь и при этом по-утиному оседая на пятки, шла к нам из дальнего конца комнаты. Ее ноги были в крови.
Она подошла к нам, приставила мою голову на ее прежнее место, и я снова оказался на моей кровати, вглядывающимся в зеркало, где отражался ночник.
Потеряв больше шестнадцати килограмм, я не дождался сорока одного дня, этого естественного конца голодовки, начал выходить из нее, как обычно, на соках и овощах и благополучно вышел через месяц как раз к тому времени, когда к нам вселили новую соседку - профессора медицины, баптистку, отсидевшую в лагерях двадцать пять лет за принадлежность к этой конфессии.
Я не очень удивился, узнав ее голос и эту ковыляющую походку - она отморозила себе на Колыме ноги, и ей отрезали в общей сложности пять пальцев на обеих ее ступнях. Она умерла через две недели после переезда в нашу квартиру, я никогда не видел ее больше и так и не успел спросить ее - узнала она меня или нет.

..^..

Эти Большие Деревья Рядом с Нами

За рядом ряд, за рядом ряд
проходим мы по белу свету,
как по бродяжьи - на монету -
глаза на белый свет горят!
А он - не наш, а он - не наш,
а он в кредит получен,
он нам доверен, как блиндаж -
до будущей войны.
Бери его на карандаш,
бери на всякий случай -
не будет больше, может быть,
ни лета, ни весны!

За рядом ряд... за рядом ряд...
откуда только мы беремся?
И как мы только не зовемся -
про нас такое говорят!
А кто же мы, а кто же мы?
как звери или дети,
мы всё - от школы до тюрьмы -
облазили вчера.
Среди весенней кутерьмы
лови сетями ветер!
Крути, крути зеленый шар
на кончике пера!

Среди полей мы - глыбы,
среди морей - леса,
а в городах мы - рыбы
и птичьи голоса.

И кружится над нами -
всегда наоборот -
развернутый, как знамя,
высокий небосвод.

- Врей, - ответил он мне, - эт чловек, которого мать - врейка.
- Ну да, - сказал я. - Это я понимаю. Слон это животное, у которого мать - слониха. Еврей - это человек, у которого мать - еврейка. Тавтология. Представьте себе, что марсианин спрашивает Вас - что такое "слон". Слон - это самое большое существо, скажете Вы ему, из всего живущего на суше - правильно? Оно не ест мяса и вырабатывает белую жидкость, которой кормит своих детей, пока они не подрастут. Слоны живут семьями. У него четыре ноги, его нос-хобот достигает земли, и кроме остальных зубов он имеет два огромных клыка, не умещающихся у него во рту. Эти клыки стоят кучу денег, поэтому почти все слоны истреблены и скоро сохранятся только в зоопарках. Слон не умеет прыгать - держать одновременно все свои четыре ноги в воздухе даже на короткое время - и является единственным существом на Земле, которое имеет четыре коленки. Постарайтесь что-нибудь в этом роде рассказать мне про еврея.
- Шо тако 'тафталогия'?- спросил он.
- Это повторение вместо объяснения, - ответил я. - Например, жадина - это жадный человек.
- Я не жадный чловек, - сказал он после некоторого раздумья. - И воще, я не думаю, что вреи в целом боле жадные люди, чем все стальные.
Этот маленький человек с приплюснутым обезьяньим лицом за свои военные подвиги у озера Хасан получил орден Красной Звезды, но я никогда не видел, чтобы он носил его. Последние восемь лет он работал утильщиком, и поэтому я полагал, что он знает о жизни все. Но, похоже, я ошибался, потому что сейчас отец одного из моих друзей явно выглядел озадаченным.
- Простите, - сказал я. - Давайте считать, что этого разговора не было. Мне обещали хороших щук. Вам сколько?
- Смотри, - сказал он, вытаскивая из кармана партбилет, раскрывая его. Трехзначные цифры порхнули перед моими глазами - этот утильщик зарабатывал огромные деньги!
- Я кончил пять классов, - сказал он. - А моя дочь - врач. И мой сын тже получит вышее бразование, хотя после этого он будет зарабатывать трое меньше меня в этой повернутой стране. И мои внуки кончат какой-нибудь Ститут. Мжет быть, токо это и значит - быть вреем.
- А все остальное? - спросил я. - Шестьсот заповедей Торы? И как насчет - Бог моего отца обязательно должен быть моим Богом?
- До революции я немного чился в хедере, - сказал он. - Тгда было все понятно. Врей молился еврейскому Бгу, а гродовой служил Бгу русскому и хотел, чтобы все стальные тже ему служили. Было все понятно. Поэтому он не разрешал Врею жить в больших городах, заниматься крупной торговлей и все тако. Если Врей переходил на сторону гродового, тот сразу же читал его почти другом, дже рисовал белые кресты на его дверях, чтобы погромщики, не дай бг, не шиблись дверью. Правда, многие спорили - оставался ли этот Врей после этого Вреем? Многим это было тересно знать, как будто им нехватало неприятностей без этого.
- А Вы что думаете? - спросил я.
- Я думаю, - сказал он, - что это все бла-бла-бла! Врей ты или нет, ты длжен крмить свою семью и не испытывать радость от плохих вщей, которые тебе приходится делать для этого. В любой стране это невозможно - не делать плохих вщей, я хочу сказать.
- У меня еврейская фамилия, - сказал я. - Как Вы полагаете, я должен знать, по крайней мере, что это значит.
- Ничего осбенного, - сказал он, - кроме того, что ты - второсортный чловек в этой стране. Ничего осбенного.
Я засмеялся.
- Тебе вправду смешно, или ты притворяешься? - спросил он.
- Есть такая вера, - сказал я. - Называется дзен-буддизм. Там считается, что словами передать учение невозможно - только, например, через цветок или удар.
- В молодости я држил с двумя цадиками, - сказал он. - После трех бутылок они говорили то самое. Все-таки, над чем ты смеялся?
- Один ученик все время мучил своего учителя, спрашивая - в чем суть буддизма. Как-то учитель не выдержал и пообещал ему, когда все разойдутся, открыть эту самую суть, - объяснил я. - Парень сидел как на иголках, дожидаясь, пока они останутся вдвоем.
- Ну! - сказал он наконец учителю.
- Здесь нельзя, здесь нас могут подслушать невидимые существа, - сказал учитель. - Пойдем в сад.
Они пошли в сад.
- Ну! - сказал ученик с трепетом.
Учитель наклонился к его уху и тихо-тихо прошептал:
- Видишь вот эти деревья рядом с нами - какие они большие! А згляни-ка на те деревья вдали - какие они маленькие!
- Ну и что особенного в этом? - изумился ученик.
- Ничего особенного, - сказал учитель, - кроме того, что это и есть суть буддизма. Ничего особенного.
- У меня в доме нас никто не сможет подслушать, - сказал он. - Они умные люди - зачем им тратиться, штоб узнать, об шом думает тильшик?
Он смотрел на меня, с каменным лицом игрока в покер, и я не мог понять - то ли он на самом деле настолько глуп, то ли просто валяет со мной дурака.
- Как это могло случиться? - спросил я. - Большинство вождей революции были евреи, и первое Советское правительство, в основном, состояло из евреев. Как могло случиться все остальное?
- И многие из руководства ГПУ и КГБ, тоже. И человек, расстрелявший царскую семью, включая девочек-принцесс и четырнадцатилетнего мальчика-гемофилика, - сказал он. - И люди, подписавшие письмо Сталину с просьбой о переселении всех Евреев в Биробиджан. И начальники самых страшных лагерей. Среди героев Советского Союза евреи были вроде бы на четвертом месте, на душу населения раз в пятьдесят больше других. Но почему ты смеялся, когда я сказал тебе, что Еврей у нас - второсортный человек?
Я еще несколько раз пытался узнать у других людей - кто такой Еврей, даже ходил к Рабби в Синагогу. Все они, каждый раз говорили мне какие-то избитые истины, которые я знал без них, и каждый раз в конце концов невидимая стена вырастала между мной и моим собеседником.
А потом Жизнь ударила любителя точных определений по губам, чтобы он перестал задавать свои дурацкие вопросы, и он ощутил это единственное реальное счастье - блаженство неведения.

..^..

Человек с сухой рукой

Сильный ветер с непривычной для этого времени метелью терзал черные траурные флаги, развевающиеся над каждым домом - сквозь метель казалось, что за десять лет до знаменитого фильма обезумевшее воронье атакует город. В этот день сообщили, что Сталин умер.
На самом деле он умер вроде бы пятью днями раньше, возможно, подобно Калигуле - ходили слухи, что он собирался уничтожить все Политбюро, но они успели принять правильное решение, в качестве меморандума вручив Сталину пять пуль в груди его личного секретаря.
При таинственных обстоятельствах умер не просто крестный отец всемирной мафии - умер Великий Государственный Деятель, который, приняв от Ленина разоренную, залитую кровью пустыню, превратил ее в новое могущественное Урарту, которое Платон несомненно бы одобрил как единственный тип государства, пригодный для России.
Я не знаю, что делала в тот день вся Россия, но смею сказать, что в Ленинграде большинство людей рыдали.
- Почему ты не плачешь, холоднокровный? - спросил меня мой друг.
- Человек, - ответил я, - у меня шея длиннее, чем у жирафа. Я буду плакать, когда все остальные будут смеяться.
- Я уверен, ты будешь, - он сказал. - Пойдем считать его портреты.
Иногда мы играли в эту игру - считая до пятнадцати либо беременных женщин, либо автомобили с разбитой фарой, либо четырехглазых людей. Например, увидев человека в очках, я должен быть хлопнуть моего друга по плечу, крикнув "Очки - четырнадцать!" Обычно я побивал его, потому что Кун Фу вырастило добавочную пару глаз на моем затылке, но однажды он взял реванш - когда наша директриса вместе с какой-то важной шишкой вошли в наш класс, он, изо всех сил хлопнув меня по плечу, крикнул: "Рыжие волосы - пятнадцать!"
Он всегда был шутником, мой друг, поэтому он решил поехать в Москву - на сталинские похороны.
Он был очень большой и сильный, мой друг, выше меня на голову. В свои семнадцать он уже был мастером по волейболу, играя за Ленинград. Похоже, что в те дни их команда была сильнейшей в мире - это было прекрасное зрелище, когда он, выпрыгнув над сеткой, засаживал свой очередной "кол". Однажды он попал защитнику мячом в низ живота - защитника унесли на носилках.
Там была великая давка, на сталинских похоронах, и много народа погибло, хотя моему другу повезло. Он был очень сильный, мой друг, поэтому, прижатый к какой-то ограде, он умудрился проломить в ней дыру и спастись. Он только сломал себе три ребра. Они плохо срослись, поэтому он должен был носить корсет, навсегда покончив с волейболом. После этого он немного сдвинулся - ему казалось, что во время операции доктора забыли внутри него волейбольный мяч.
Я часто навещал его в сумасшедшем доме, названном в честь какого-то революционера с двухствольной фамилией, подходящей для стихов. Мой друг почти не узнавал меня. У меня было плохое время, а он выглядел таким спокойным и счастливым, что я - не понимая, чей мир более сумасшедший - не возражал бы поменяться с ним местами.
Там был большой парк, он обычно стучал костяшками своих суставов по деревьям, склонив голову, вслушиваясь в эти звуки - он стал заправским музыкантом.
Я подружился с докторами. Они рассказывали мне что-нибудь особенное из их опыта, я тоже рассказывал им что-нибудь особенное из моего опыта. Обе стороны слушали разинув рот. Я даже захотел стать психиатром. Иногда, нарушая врачебную этику, они брали меня с собой на консультации, однажды я, одетый в белый докторский халат, содрогнулся, видя, как они стучат своими костяшками в плечо какого-то кататоника - я уже слышал эти звуки в парке. Подобно моему другу, они склоняли головы, с интересом вслушиваясь в эту деревянную музыку.
Как доброволец я принимал участие в опытах с ЛСД. Присутствуя при рождении нашей ярко-голубой Земли из багрового расплава, я три последующих дня тосковал по этим чистым глубоким тонам и времени, незапятнанному ничем. Если бы я был художник, я бы определенно повесился, не в силах найти подходящие краски, но вероятно моя артистическая жилка билась слабо, потому что я не повесился.

Деревья не боятся высоты -
им дождь струится каплями для сердца,
но к высоте не прикасайся ты:
на высоте тебе не отогреться.

У высоты так радости скудны:
шальная пуля и живая птица,
с какой ни приглядишься стороны -
твое там сердце не захочет биться...

Но иногда - о это "иногда" -
для самых нерастраченных и лучших
дорога открывается туда -
храни тебя Господь на всякий случай!

Пройдешь по ней ты не по воле ног,
сорвешься мигом - капелька простая!
И сразу перевернутый бинокль
к твоим глазам как будто бы приставят.

Земля лицо уменьшила свое,
букашками - машины, люди, звери...
Лишь горе обнаженное твое
стократно увеличилось в размере.

Пока я опускался в черный ад сумасшествия, мой друг поднимался оттуда мне навстречу, чтобы встретить меня на пол-пути, и когда мы столкнулись нос к носу, его выписали из сумасшедшего дома.
Вместе с семьей он сразу же переехал в деревню, где годом позже его задавил какой-то пьяный трактор.
Из всех людей, которых я знал, мой друг был последним человеком, ради которого Сталин встал из гроба, чтобы получить его. Я думаю, Сталин так долго возился с моим другом только из-за своей сухой руки. Если бы у Сталина обе руки были сильные, он бы прихлопнул моего друга, словно муху, даже не покидая свой гроб. Конечно, в этом случае этот рассказ должен был бы называться совершенно иначе.

..^..

Высший балл по поведению

"Ты вроде бы счастлив?"

"С десяток меня,
а счастлив восьмой и четвертый.
Зато Шаолиньская ваша родня,
что жизнь принимает, сомненья гоня,
и ангела знает и черта,
вся - в счастье... Скажи мне, не наших богов
кореец (знакомая фраза!),
что главное - жизнь или смерть и каков
мой путь? Почему посреди пустяков
мне снишься в неделю два раза?"

"Ты снишься себе. Словно небо в воде,
в которую смотрятся дети,
твой мир отражен, в этом мире везде
нет смысла - в поэме, Луне и звезде,
тем более, в жизни и смерти,
пока не проснешься."

"Проснусь, и потом
не будет ни смерти ни горя?"

"Попробуй - спроси у слепого о том,
куда все исчезнет, когда решетом
накроет он солнце и море."

"Так может быть, лучше?.."

"Скажу - не тебе
вмешаться в намеренье Дао:
ты выбран для смерти чужой и Судьбе
доверься..."

"Для смерти на каждом столбе
висела отмена недавно!"

"Об этом - когда-нибудь в следущий раз,
когда я приду, как топор между глаз:
и пламя, и гром, и распахнут
простор, не успеющий ахнуть."

- Я хочу тебе добра. Неужели ты не понимаешь, что с четверкой по поведению, ты получишь волчий билет? - грудным голосом сказала мне наша директриса. Она была чуть за тридцать, немного грузная, но красивая с ее шикарными рыжими волосами. Мне было восемнадцать. Все мои женщины были старше меня и, когда я представлял ее в постели, у меня темнело в глазах.
- Я обязательно исправлю мое поведение! - я сказал.
- Ты странный мальчик, с большими способностями, Я не знаю, кем ты станешь - физиком, поэтом или спортсменом, но в любом случае без высшего образования ты никуда не попадешь. А с четверкой по поведению ты не сможешь получить высшее образование. Ради самого себя постарайся стать лучше!
Это была правда. Школьный год делился на четыре четверти. В каждой четверти вы получали отметки по всем предметам, общая годовая оценка основывалась на четвертных. Самая важная четверть была третья - с января по март - и самым важным предметом было ваше поведение. Лучшая отметка была пятерка, худшая - единица, но она была настолько ужасная, что никто не мог заработать ее. Заработать тройку было так же возможно, как полететь на Луну, а для четверки вы должны были взорвать школу или, по меньшей мере, убить ее директора. После этого вы получали четверку по поведению в аттестате, и все двери перед вами были закрыты.
Я получил четверку за поведение в третьей четверти. Учитывая, что мое поведение не изменилось, хотя уже кончался апрель, в середине четвертой четверти, та же самая четверка угрожала мне в моем аттестате.
Мое преступление было худшего сорта: Я намертво игнорировал школу. "Ветер и поток" бросал меня через пространство и время, словно щепку. Я уже пришел к пониманию, что любой успех в жизни - мираж, что высшее счастье - не хотеть ничего от жизни. Отчим все время был в командировках, мама махнула на меня рукой, я сам зарабатывал на жизнь песенками для ресторанов и грузчиком в порту и редко знал - где, а вернее, с кем я буду спать этой ночью и что я буду есть завтра. В третьей четверти я посетил школу не более двадцати раз. В четвертой четверти было то же самое.
Директриса показала себя на высоте, и наша сердечная беседа тет-а-тет закончилась. Я отправился домой, готовиться к чему-то действительно важному - экзамену на черный пояс по... сейчас мне трудно назвать эту эклектику точным словом. Я уже набрал необходимые зачетные очки в полноконтактном спаринге и в балете "Ката", но самое трудное ожидало меня впереди. Сегодня ночью шесть дощечек будут повешены на разных уровнях позади меня, и на столе у комиссии будет лежать секундомер. Я должен буду за одну секунду обернуться и разбить эти шесть дощечек.
- Никто не может сделать это, если время не останавливается для него. Если время не хочет останавливаться для вас, что вы можете вообще? Оставьте Кун Фу и убирайтесь к десантникам, этим любителям мордобоя! - так часто говорил наш сенсей.
На деле, мне было наплевать - сдам я экзамен или нет, но я не хотел разочаровывать нашего сенсея, он хорошо относился ко мне. Поэтому я был обязан сделать все, что было в моих силах - может быть, именно может быть, тогда время остановится для меня.
Дома я сел в Дза-Дзен позицию, и напрягал низ моего живота, и задерживал выдох "бамбуковым" способом, пока сосчитаю до сорока. У меня было много времени, мой экзамен начинался в два часа ночи. Советская Власть запрещала группы, подобные нашей, и часто сажала их гуру и даже учеников в тюрьму. Поэтому мы обычно собирались за полночь, каждый раз в новом месте. Конечно, Советская Власть на самом деле знала все о каждом из нас и просто играла с нами в "кошки-мышки".
Сегодня это был Текстильный Институт в два часа ночи, и уже в половине третьего я вышел обратно на улицу. До экзамена и во время него я сделал все, что мог, но время не остановилось для меня и я смог разбить только три дощечки. Повторив себе слова сенсея - "Это приходит к вам непроизвольно, непроизвольнее чем ваше рождение или ваша смерть", я, с чистой совестью, отправился гулять.
Апрель кончался, ночь была тихой и теплой, и удивительный старый Петербург раскидывался вокруг меня. В этом месте жили когда-то Достоевский и Блок - мой любимый поэт в те дни. Здесь, рядом с известным сумасшедшим домом, они сотворяли свою вторую реальность. Я смотрел в черные воды трех рек - звезды отражались по-своему в каждой из них. Я чувствовал чье-то дыхание на своей шее и боялся обернуться, чтобы не встретиться с блоковской Незнакомкой. Это одновременно пугало и волновало меня.
Вдруг я услышал размеренные удары барабана. Барабан в глухой ночи? Я пошел по направлению к этим звукам, и мне казалось, что чье-то большое сердце бьется в ночи, громче и громче с каждым моим шагом.
Сердце Бога билось в ночи, и я был уверен, что сейчас я встречу Его, что-то сверхчеловеческое случится со мной, и моя нищая, короткая и прекрасная юность разлетится вдребезги навсегда.
Я насчитал восемь ударов, пока я подошел достаточно близко, чтобы увидеть все. Это было сразу за моим последним поворотом.
Более полу-века прошло и кануло в Лету с тех пор, и сейчас я могу рассказать вам об этом.
Передо мной были высокие деревья - липы, я думаю, и уличный фонарь освещал группу из четырех людей. Двое мужчин стояли с двух сторон от дерева и держали за руки девушку, как будто помогая ей обнять его. Дерево выглядело прекрасно, подобно абстрактной картине Поллака с брызгами коричневого, белого и красного, пока я не понял, что это были ее кровь и мозг.
Третий мужчина стоял рядом с ними. Он поднял руку, продолжая счет - "Де -" и я в прыжке ударил его ногой в затылок.
Там еще стояла тихая ночь, на этой безлюдной набережной, когда хруст костей его черепа оглушил нас. Он умер, прежде чем он успел закончить "Девять" - я поймал себя на мысли, что эта девушка могла бы мечтать о такой мгновенной, безболезненной смерти.
Двое других отпустили ее руки, начиная поворачиваться ко мне. Время тянулось, как ленивая собака, и я пожалел, что мой экзамен закончился пол-часа назад. Труп девушки медленно оседал на землю, эти двое поворачивались и поворачивались ко мне, и повернулись наконец, с усердием муравьев начиная открывать их бритвы. Я сделал два шага вперед и - лезвия уже сияли при свете фонаря - без всякого труда получил их обоих. Подобно их другу, они тоже не успели ничего почувствовать.
Я хотел взглянуть на девушку, но не решился, понимая, что у нее уже нет лица.
К тому времени я практиковал Кун Фу и Дзен шесть лет и уже осознавал, что рождение и смерть - не более чем спицы колеса, которое называется Жизнь, не имеет значения, живой ты или мертвый. И все равно что-то сломалось во мне.
Я стал плохо спать, и впадать в молчание посередине фразы, и бояться обернуться назад. Поэтому я снова вернулся в школу, отчаянно цепляясь за этот единственный осколок моей потерянной юности. Не понадобилось много времени, чтобы директриса сказала мне: "Поздравляю - ты заслужил пятерку за поведение, наконец!"

..^..

С Голым Задом во Дворце Искусств

- Я уважаю твои чувства, - сказал мне мой отец, когда мы с ним сидели в кафе во вторник, - но в этот раз тебе все-таки придется соврать!
- Единожды совравши, кто тебе поверит? - сказал я. - Цитата.
- Ты всего лишь подтвердишь, - сказал мой отец, - что ты психически нездоров и нуждаешься в постоянном медицинском надзоре. Я черт знает сколько заплатил за эту справку, которая сейчас находится в твоем личном деле - на эти деньги я мог бы купить тебе автомобиль. Ты всего лишь подтвердишь, что у тебя все время болит голова.
- У меня не получится, - сказал я. - Вдобавок, я сам не хочу этого. Прости, я не хочу тебя обидеть, я просто хочу начать все сначала. Это - самый удобный случай начать новую жизнь.
- С понедельника, - сказал мой отец. - Бери пример с меня - я всегда начинаю новую жизнь с понедельника. Пройди эту комиссию в четверг и, пожалуйста, начинай новую жизнь! Выбери себе любой ад, кроме этого. Я больше не буду вмешиваться в твою жизнь...
- На что жалуетесь? - спросил меня в четверг сероглазый лысый майор, похожий на Юла Бринера.
- Денег нехватает! - вспомнил я дежурную остроту новобранцев.
- Зачем тебе деньги, если ты сам - чистое золото, - механически ответил он, листая мое личное дело. - Голова часто болит?
- Эта справка - ошибочная, - сказал я. - Врач перепутал меня с моим братом - мы близнецы. Он - псих все время, а я - только по четвергам.
Год назад на спаринге я получил сильный удар в лицо и с тех пор плохо видел правым глазом, поэтому я смотрел на майора, не мигая, чуточки по-птичьему склонив голову. Очки мои были сломаны - вчера они зачем-то понадобились нашему коту, он затащил их на шкаф и уронил оттуда, разбив правое стекло.
- Оно и видно, - сказал майор, глядя на меня с интересом.- Значит, ты утверждаешь, что на самом деле ты здоров, ты не ходатайствуешь об освобождении? Распишись здесь.
Я расписался, а он все смотрел и смотрел на меня, как на какую-то диковинку, как будто не желая со мной расставаться.
- Ну валяй на общий осмотр, - наконец сказал он мне.
Обычно ленинградские военкоматы (как и суды) располагались в угрюмых, унылых зданиях, однако, на этот раз медицинская комиссия, работающая с новобранцами, расположилась почему-то в шикарном здании Дворца Искусств.
Я бывал здесь много раз - на театральных капустниках, на танцевальных вечерах, в ресторане. Последний раз я был здесь на концерте изысканного, только что разрешенного для широкой публики Вертинского. Со своим желтым лицом похожий на мумию во фраке, он воздевал коричневые руки над белым роялем, а ниже, у его ног, в своих черепаховых очках плакали морщинистые знатоки, несмотря ни на что дожившие до их звездного часа.
Он пел в этом зале о свежем ветре молдаванских степей, где распятый Христос тоскует у колодца, и как легко с цыганской душой кочевать, никого не любя, словно этот ветер. Он пел о бразильском лейтенанте, который рассказывает скучающей креолке про камчатский гейзер и японскую гейшу, умолчав о своей близости с ней. Он пел о матросах, которые спустились на остров, где встретили седого попугая, который открыл им двери Рая...
Сегодня здесь давалось совершенно другое представление - в этом зале стояли десять столиков, за которыми сидели люди в белых халатах, и двести голых парней беспорядочно бродили от столика к столику, словно в каком-нибудь абсурдистском спектакле Беккета или Ионеску.
- Семь двести! - сказал мне человек в белом халате.
- Семь двести чего? - спросил я.
- Кубических сантиметров, - ответил он. - Ты что, никогда не измерял объем легких?
- Не было нужды, - сказал я. - Семь двести - это много или мало?
За мной уже напирала недовольная голая толпа.
- Слушай, Тарзан, не засти, пятнадцать бутылок без мерзавчика - куда тебе больше? - сказал кто-то позади меня.
- Да уж, - сказал человек в белом халате. - Хватит на двоих. Первый раз вижу такое. Может быть, у меня спирометр сломался?
Я перешел в очередь к следующему столику.
- Закрой глаза, руки - вперед, пять раз коснись пальцем носа, сначала левой, потом правой! - скомандовал мне какой-то усатый старик. Я, чувствуя себя дураком, сделал то, что он приказал мне.
- Ну-ка, ну-ка, покажи лапки! - вдруг сказал он. Я подал ему руку. Он с интересом осмотрел ее со всех сторон и вдруг спросил меня:
- Кто твой сенсей?
Не понимаю, о чем Вы, - ответил я ему.
- Все ты понимаешь, не прикидывайся, - сказал он. - Не хочешь говорить, так прямо и скажи - не твое, мол, собачье дело! Передай ему, что он - молодец.
- А что такое? - спросил я.
- Он сохранил тебе нормальные руки. У многих моих ребят - копыта на руках, рубашку не могут застегнуть.
- Мы не делали ставку на Шокотан, - сказал я.
- А что же тогда? - спросил усатый старик.
- Три "Д" в одном, - сказал я. - Дыхание, движение, Дао.
- Дыхание...трюки с временем... - недовольно проворчал старик и заглянул в мою медицинскую карточку.
- Ну что ж, можно и дыхание... - неожиданно согласился он и добавил, - не вздумай выбрать четвертое "Д", десант - хуже десанта только стройбат. Там тебе и Дао не поможет...
В довершение абсурда последний столик почему-то стоял отдельно от других, на сцене.
- Никуда не годишься, - радостно сказала мне молодая красивая женщина. - Правый глаз - ни к черту!
- Подумать только, - сказал я этой женщине. - Недавно здесь, на этом месте, стоял и пел знаменитый Вертинский, а сегодня здесь я исполняю роль голого человека и пока что не пою. Как Вы думаете, что бы мне исполнить в Вашу честь?
- Не хамите, пожалуйста, молодой человек, - сказала она. - Ваш медосмотр закончен. Пройдите в зал ожидания. Вас вызовут.
Мой круг замкнулся. Я обошел всех врачей и должен был возвратиться к майору, в комнату, где Государство решало, что делать с каждым из нас.
Я оделся и направился в зал ожидания. Там мне выдали освобождение от военной службы в мирное время по причине плохого зрения на правый глаз. Мне показалось, что, вручая документ, майор подмигнул мне.
Недавно мой отец перестал заходить к нам домой, скажем так - у него появились определенные причины для этого. Он позвонил мне в тот же день вечером.
- Ну как? - спросил мой отец.
- Все в порядке, - ответил я. - Годен к нестроевой в военное время.
- Вот видишь, - сказал мой отец, - соврал, и ничего страшного с тобой не случилось.

Сто облаков. Сто.
Сто дураков. Сто.
Какое там сто - двести одиннадцать!
Двести одиннадцать вместе подвинутся
В строй. Стой!
Сто котелков. Сто.
Сто башмаков. Сто.
Какое там сто - четыреста двадцать!
Четыреста двадцать рады стараться
и два сапога.
Га-га-
га-га-га-га!

Позже я добился переосвидетельствования и на этот раз попал куда хотел. У них были определенные проблемы со мной, потому что парашютист должен был весить не больше семидесяти двух килограмм, а я весил хорошо за восемьдесят, но в конце концов все решилось, как в сказке. Еще позже я узнал, что за меня похлопотали - мой отчим к тому времени уже умер странной и неожиданной смертью, как Брюс Ли, но его самый продвинутый ученик перевелся в Москву, где служил майором, инструктором ГРУ.

..^..

Из первых рук

Вся экзаменационная комиссия спала, кроме ее председателя, который был при исполнении своих обязанностей. Поэтому в первый раз только он услышал меня.
- Как вы смеете говорить такие вещи? - сказал мне этот председатель экзаменационной комиссии. - Рынды всегда одевались в белые одежды, чтобы символизировать царскую чистоту и целомудрие!
Это был мой последний школьный экзамен. Новая жизнь тянулась к моему горлу, и казалось бы, какое мне было дело - носили рынды, мальчики-телохранители русского царя, белые одежды или нет!?
- Рында никогда не носил белые одежды. Он должен