* * *
Мои птицы - на ветках, а
бусы - на нитках. Живу.
Все сама обнародую, опережая
молву.
В желто-сером метро, по
тоннелям, где вечная ночь,
Улетаю в коробке вагонной от
прошлого прочь.
Или просто проспектом лечу
нараспашку, плыву,
Продолжаю движение, в общем,
и значит - живу.
Подземельного плена
сдвигаются двери, звеня...
Может этот, похожий на
Леннона, вспомнит меня?
Он ведь тоже живет в этом пестром громоздком раю,
В толчее затерявшем куда-то
улыбку мою...
Рядом старый китаец игрушки
свои продает -
Соловей императора в желтой
ладони поет.
И поет свои песни чилиец,
одетый пестро,
Механической птицей на
желтой скамейке метро.
Репродуктор бормочет
по-русски, - я, стало быть, сплю,
И немножко пою, и губами во
сне шевелю,
И, проснувшись, услышу свой
шепот, свой крик и свой плач,
В опустевшем вагоне
катящийся гулко, как мяч,
В грандиозной ночной
мышеловке с глазами витрин:
“We all live in a yellow
submarine...”
ГОРОДСКОЙ РОМАНС
Двора колодец, водостоки,
Сырой кирпич, унылый сор...
Пилил скрипач романс
жестокий,
С надеждой озирая двор.
Скребла метла, ругались
тетки,
Котенок вылез на карниз...
Но тут в ответ четыре нотки
Сыграл сосед-саксофонист.
Светилась плешь его на фоне
Давно немытого окна.
Он зарыдал на саксофоне
О жизни, выпитой до дна.
И будто стекла засияли
По мановению руки -
Вступил на бабкином рояле
Десятилетний вундеркинд.
Лучи невидимо блеснули,
Позолотив двора пятак.
Хасан-лудильщик по кастрюле
Тактично отбивает такт.
И выше, выше, ярче, ярче -
И солнце затопило двор.
Монтер с ужимками паяца
На крыше встал, как дирижер.
И, точно к дереву, на плечи
К нему слетелись воробьи,
И рвется музыка навстречу,
Слепа, как женщина в
любви...
Четыре яростных мужчины
С неподражаемой тоской
Витиевато и невинно
Романс играют городской.
Рыдает уличная мода
С вином и жалостью в крови:
“Он был поручик, он был
молод -
И застрелился от любви...”
И, на поручика похожий,
Любовь окрестных учениц -
Учитель пения Сережа,
Захлопнув ноты, смотрит
вниз.
Из окон высунулись лица, -
На красной крыше, за трубой,
Поджарый дирижер, как птица,
Руками машет над собой.
Бледнеет мальчик за роялем
До голубиной белизны,
А инвалид в полуподвале
Глядит на карточку жены...
Высок скрипач, а мальчик
нежен,
А пистолет еще горяч,
И сожаленье сердце режет,
Пронзительно, как смех и
плач, -
Когда, устав от женских
ручек,
Заплачешь, ручку пригубя, -
Как плакал давешний поручик
Пред тем, как выстрелить в
себя.
* * *
М.Темкиной
Если слово “любовь” не
вонзается пчелкою жалящей,
Если больше не плачешь
большими слезами, не жалуешься,
Если славы вкусила и
сладости Божьего мякиша
В темно-алом вине, -
увернись от летящего мячика,
Прокричи: “Не игрок!” -
проглотив клокотание суффикса,
И беги через двор, сквозь
белье, что на солнышке сушится,
Вдоль заборов, старух,
каравана сараев, поленницы:
Кто захочет догнать - за
тобой побежит, не поленится.
Пролети через детское,
плоское, мокрое, яркое -
И очнись в этом городе под
воробьиною аркою,
Между двух сумасшедших в
потрепанном чем-то, залатанном...
Почему ты заплакала?
Это вовсе не грустно, и
здесь ничего не потеряно,
Это только царапина, ветка
шиповника, терние,
Безобидная черточка нового
ясного облика,
Мимолетная летняя тень
предвечернего облака.
Если даже, допустим, слегка
кровоточит, и пальчики
Этим розовым, красным,
малиновым соком запачканы, -
Это значит всего лишь, что
живо создание Божие,
На траву не похожее и на
цветы не похожее.
Это значит, Психея, что
вновь в оболочке божественной,
Не в лягушечьей шкурке, а в
розовой кожице женственной,
Обреченной любить и рожать,
ты учиться обязана
Новым складочкам губ, и
походке весенней, и бязевым
Простыням, на которых
любовь. И слезам. И величию,
Что в придачу дано
незнакомому прежде обличию.
Вновь Марией евангельской,
наголо в гетто остриженной,
Ты свыкаешься с островом,
городом, каменной хижиной,
Носишь имя Марина, как
вечера отблеск малиновый,
Как молельного дома страдальческий
свет стеариновый,
Примеряешь одежки, и
воспоминанья, и почерк,
Коммунальное детство, и
март, заострившихся почек
Набуханье, и дрожь, и
сияющий, жалящий
Неотступной поэзии свет, и
пожар, и пожарище...
Две заплаты на платье
залетной Психеи-скиталицы
Нарисуй второпях и с размаху
сотри - не считается!
Побывай во Флоренции, сыну
купи эскимо,
В середине сеанса беспечно
сбеги из кино,
И попробуй малину с лотка,
пусть малиновый сок
С тонких пальцев, смахнувших
пчелу, попадет на висок,
И напомнит, напомнит,
напомнит... и нежная странница
Никому не достанется. И
ничему не достанется.
* * *
Молись, душа, молись до
хрипоты, -
Тебе опять апрель бросает
вызов,
И голуби толкутся на карнизах,
И окна по-весеннему чисты.
“Вначале был огонь, - ты
говоришь,
По-своему трактуя Гераклита,
-
Теперь зола...” - А из-под
всех калиток -
Трава, и бесподобно каплет с
крыш!..
Молись, душа, пока не замело
Тебя грядущим тополиным
пухом.
Спускайся на скамеечку к
старухам,
По-своему трактующим тепло,
На солнышке сиди, расходуй
яд,
Но не касайся фотографий
старых,
Где мальчики играют на
гитарах
И девочки надменные стоят.
Молись, душа, пока еще жива,
Пока трезва, пока имеешь
силы
Не вспоминать, не знать
того, что было,
Не трактовать по-своему:
“трава...”,
Не чувствовать биения в руке,
Не падать в глубь иссохшего
колодца...
Горит огонь, зола по
ветру вьется,
И детвора играет на песке.
* * *
Ничего не сделаю назло,
Никому не поврежу
рассудка...
Беглеца за горы понесло,
Циркачу понадобилась дудка.
Посреди веселой пестроты
Лица то бесчувственны, то
пылки...
За горами - синие цветы,
На арене - желтые опилки.
Где лицо, в котором без оков
Нежность воплощаются и
норов?..
Пестрые заплатки дураков,
Плоские костюмы резонеров.
Голос одинокого скворца
Прозвучит решением загадки,
И черты знакомого лица
Вдруг возникнут в пыльном
беспорядке.
И судьба в оконное стекло
Постучит настойчиво и
жутко...
Беглеца за горы понесло,
Циркачу понадобилась дудка.
* * *
“Ту-ру-ру”,- звучит рожок, и мальчики и девочки не
возвращаются назад”.
(Ч. Диккенс)
Возьми билет, мой друг, мой
брат,
Садись в вагон, спеши,
спеши! -
Кто всех дороже для души,
Не возвращаются назад.
Не верь себе, мой друг, мой
брат:
Закончен бал, погашен свет.
Кто пропадали много лет,
Не возвращаются назад.
Не верь и мне, мой друг, мой
брат, -
Я не вернусь, я не совру.
Те, кто закончили игру,
Не возвращаются назад.
* * *
Все, уезжаю. Хватит
отговорок.
Миссионерство мне не по
плечу.
Бездушный город, ты не стал
мне дорог,
Я завтра же отсюда улечу.
Пречудный град лабазов и
сиятельств,
Я тосковать не стану по
тебе.
Примчится в порт твой странный
постоялец,
Чья родина, наверное, Тибет.
Он давится прощаньем
бессловесно,
Он по карманам шарит -
закурить...
А я лечу - неверная невеста,
И “Ноу смокинг” предо мной
горит.
Бездарную несет миссионерку
Над выпуклой поверхностью земной...
А там, внизу, душа стремится
кверху,
Нечаянно оставленная мной.
* * *
Отстаю, отстаю. От суждений,
течений и даже
От событий и времени.
Видимо, мне суждено
Черной падчерицей,
безнадежно испачканной в саже,
Вечно жить на экране
нецветного, немого кино.
Старомодной, как сельская
библиотекарша, странной,
Или преувеличенно страстной,
напрасной, пустой...
Я могла бы, наверно,
певичкою быть ресторанной,
И романсы бульварные петь, и
к себе на постой
Приводить офицеров,
красавцев, брюнетов, корсаров,
Желтолицых банкиров
прилизанных... Ветхую пыль
С перетянутых розовым шелком
коробочек старых
Осторожно сдувать и ночами
шептать: “Гарри Пиль!..”
И, когда поутру постоялец
отправится бриться
В туалетную комнату, розовый
шкап разоря,
Мне попудриться надобно
будет, и снова храбриться,
Накладные ресницы вздымать,
пахитоску куря,
И, потрепанный черный корсаж
оправляя невинно,
Показавши французскую мушку
на левой груди,
Покачать колыбель незаконно
рожденного сына
И включить для него в
телевизоре “Ну, погоди!”...
Погоди, погоди, не запутывай
времени строчки!
Шансонетка, не порти
классически стройный куплет!
Что осталось в тебе от
застенчивой папиной дочки
На атласных пуантах
цыплячьих двенадцати лет?..
Старомодная, в общем,
отсталая. Если, отставши,
Невозможно догнать - то и
нечего попусту гнать.
Перепелка без возраста. Люди
становятся старше
И умнее, а я не умею, увы,
вспоминать
Ни ошибок, ни ран, - я,
должно быть, такая с пеленок,
Что любой, самый новый,
роман начинаю с конца,
Не успев на премьеру. Зато
мой серьезный ребенок,
Между прочим, брюнет и
красавец. Наверно, в отца.
* * *
Назойливая выдумка: тик-так
-
Идут часы. Шагреневая кожа
Сжимается. Ты проживешь и
так,
На что-то непростительно
похожа:
На розовый орешник. На овал.
На “соль”. На исключение из
правил.
Тебя небрежно Бог нарисовал
И некоторых линий не
исправил:
В твоей ладони линия ума
Отчетливей, чем нужно для
отчета
О том, почем булавки и
тесьма.
И потому ты думаешь о
чем-то.
Идут часы. И все календари,
Кончаясь, отставляют след на
коже
Невидимый. И, что ни говори,
Ты с каждым днем все более
похожа
На выдумку, которую никто
Не признает своей. Ты ждешь
покорно,
Но жизни золотое решето,
Просеяв прах, освободило
зерна.
Царапинки на часовом стекле
Все явственней. Твоя ладонь
- интрига
Для хироманта. На твоем столе
Иных столетий адресная
книга.
Идут часы. Никто тебя не
ждет.
В орешнике посвистывают
птицы,
Клюют зерно... И снова новый
год
Откроет календарь на
единице.
Офелия, о, нимфа... Буква
“О” -
Всего лишь ноль. О,
пренебрег по праву
Тобой Господь... И что тебе
с того,
Что линии указывают славу.
* * *
Там, где цитрусы ярки, как
лампочки, в рощах нагретых,
Там, где смуглые груди
колышутся в такт каватины,
Где в открытых кофейнях
любовники пьют амаретто,
Черноглазые дети, смеясь,
собирают маслины
И лимонные листья, которые
пахнут ликером,
Если их растереть между
пальцами, пыльным полуднем, -
Там, в какой-то Гранаде, не
в городе этом, в котором
Каждый день свой, томясь,
уступаешь настойчивым будням,
Где безрадостный флигель,
унылый от птичьего крика,
От оконного скрипа, от хрипа
гнилых перекрытий,
Где в развернутой книге
шуршит безголовая Ника,
И рассеянно лампа моргает в
лицо Афродите.
Долго тает во рту сладкий
привкус карельского хлеба.
Кисловатый изюм на зубах,
скрежет кухонной мыши...
А за реденькой шторкой -
пустое и скучное небо.
И напротив - окно, тоже
женщина ходит и дышит.
Моет волосы в кухне, и сушит
белье, и читает,
И уютный сухарик грызет над
затрепанным томом,
И, как сладкая корка во рту,
в мокрых сумерках тает
Сотворенный внутри хрупкий
мир, называемый домом.
Мышь, грызущая сыр,
старомодный роман, воскресенье,
Майкапар в репродукторе,
крупы на полке, посуда,
И мельчайшая дрожь от метро,
длинный гул, сотрясенье
Потолка и окна, незаметное
глазу покуда...
А в углу подоконника, в чашке
с отбитой эмалью
Зеленеет лимонный побег,
молодой и нарядный, -
Твой побег от зимы,
поясницы, обмотанной шалью,
Вечно зябнущих ног и
пропахшей котами парадной, -
В ту страну, где высокий
тореро с глазами поэта
Дразнит красным быка, где
стихи, сочиненные Лоркой,
Где в уютных кофейнях
красавицы пьют амаретто,
И ладони любовников пахнут
лимонною коркой...
Будет завтрашний день так
обычен, так буднично начат,
Так безрадостно кончен -
халат, бигуди и сорочка...
Отвернись от окна, не гляди!
Эта женщина плачет
Потому, что ей в книге
попалась печальная строчка.
* * *
Меня везли, как королеву,
В наркозных лапах.
Направо - воля, а налево -
Больничный запах.
Везли меня, частицу духа,
Туда, налево,
Две женщины - одна старуха,
Другая - дева.
И обе надо мной парили,
Туман сдвигая,
И юная была - Мария,
И та, другая.
Коленка матово желтела,
Струна гудела,
И равнодушно мимо тела
Душа глядела.
Во тьме мерцала склянка с
кровью,
Струились лица,
И шла старуха - в изголовье,
В ногах - девица.
А рядом что-то говорили,
Звенели чем-то,
И крестная моя - Мария -
Пекла печенье.
“Спи, доченька моя...” - и
кто-то
Сдвигает шторы.
И улетают самолеты
На Командоры...
И больше не было ни тела,
Ни мук, ни боли.
И на постель ко мне присела
Чужая доля.
Она была рыжеволоса,
Была чумаза,
Она хихикала и косо
Сверкала глазом.
Послов бесовских камарилья
Кривила рожи...
Я вспомнила - она Мария!
Мария - тоже!..
Пигмейка, карлица,
страшилка,
Хромая жабка!..
И на виске дрожала жилка,
И было жалко...
Но черной лестницей,
служилой,
А не парадной,
Уже бежал неудержимый
И ненаглядный,
Тот, с перьями из белой стаи
Поверху тела, -
Кого душа моя оставить
Не захотела...
И тихо теплилась палата
В больничных сотах,
Светились белые халаты
На няньках сонных,
Листались скучные страницы,
Велись подсчеты,
И в теплый край летели птицы
И самолеты.
БИЧ*
Фарфоровый чайник и утренний
шорох дождя...
Суровый печальник коснулся
меня, уходя.
Он тронул плечо, но на нем
не осталось следов
Его золоченой ладони
хранителя вдов.
Меж нас расстоянье - обманы,
обмены и страх,
И только сиянье секунду
мерцало в дверях,
И только былинка пришельцем
оставлена мне:
Зацвел, как улика, засохший
цветок на окне.
Бетонная клетка. Никем не
отмечен визит.
Лишь злая соседка мне
высохшим пальцем грозит.
Все правда - он старше.
Почти на две тысячи лет.
Он бедный, уставший,
неловкий, худой, как скелет.
Треух на затылке. Кого за
добро извинять?..
Пустые бутылки в мешке его
пыльном звенят.
Еще заночует иль нет -
предрекать не берусь...
Бичует, бичует, бичует
Великая Русь!..
* Бич (жарг.) - бродяга
* * *
А жизнь красива и свежа,
А ветер желт, и кони мчат.
Все, мясо евшие с ножа,
Об этом знают, но молчат.
В июньском солнечном пылу
Желтеют клювики скворчат.
Все, в грудь пускавшие
стрелу,
Об этом знают, но молчат.
По бабкам хлещут сорняки,
Копыта пыльные стучат.
Все, воду пившие с руки,
Об этом знают, но молчат.
Закончен бал, и скрипки - в
печь,
И канифолью пахнет чад...
Все понимают эту речь.
Все понимают. Но молчат.
* * *
Больничный шум зарыл в
подушку
Свой нескончаемый укор.
Задернул маревом психушку
Вечерний будничный укол.
На тех, кто в стадии
начальной,
Кто помнит лица и дома,
Глядят светло и беспечально
Давно сошедшие с ума.
Они, свободные от кошек,
Кошелок, снов и стен
больниц,
На пыльном золоте окошек
Рисуют бабочек и птиц,
На скрипках призрачных
играют,
Жужжат под музыку свою...
По смерти им не нужно рая -
Они давно уже в раю.
О, там, у теплого залива,
Под наблюденьем главврача
Цветет невянущая слива,
Как негасимая свеча.
Там узнают гусей по лапам,
Дешевым брезгуют бельем,
И карты с рыжеватым крапом
Венчают Даму с Королем.
И на зеленой, синей, рыжей
Чудесной карте всей земли
Строенья города Парижа
Мерцают празднично вдали.
И ночью призрачной и томной
Над желтым домом всех скорбей
Отважный, дерзкий и
бездомный,
Поет парижский воробей.
На круглой площади
Сенатской,
Вдыхая розовый простор,
В простой рубашке
интернатской
Шагает Жанна на костер.
И в ангельском больничном
чине,
Вослед шагам и сентябрю,
Как полагается мужчине,
Идет медбрат вдоль Рю Дарю.
* * *
Вот и кончен маскарад -
Полно врать!
Здравствуй, бедный мой
Марат,
Ты не рад?..
Что же твой доселе ловкий
Язычок? -
Перетянут, вишь, веревкой
Кадычок.
Моя песенка, былая
Тоска, -
Как нелепо ты свисаешь
С потолка!
Неужели даже пуль
Не скопил -
Некрасиво так свой путь
Загубил?..
Девки, денежки, дела -
Позади.
Это я к тебе пришла -
Погляди!
Ни записки, ни письма -
Все, петля...
Я пришла к тебе сама!
Я пришла!..
Но хранят нездешний шорох
Листы:
- Это я к тебе пришел,
А не ты...
* * *
Золотистая
капля на солнце блеснет, как блесна,
На песке, где прибой бесконечные вымыслы пишет, -
Я не знаю, зачем, - но, наверное, знает весна,
Что в груди у меня осторожно щекочет и дышит.
Я еще научусь не бояться угаданных встреч,
Я еще не сегодня проснусь с ощущеньем потери.
Подари мне янтарь! Я его обещаю беречь...
Удержи свою речь - я давно обещаньям не верю.
Говори, говори!.. Это снова случится со мной:
Ощущенье души новорожденной бабочкой парной.
Это время на нас наступает прозрачной стеной,
Новобрачной весной, золотистой смолою янтарной.
Обогнув материк на зеленом своем корабле,
Нас весна позабудет в пути, новобранцев безусых.
Время нас облечет, и, увязнув, как мухи в смоле,
Наши нежные души застынут в подаренных бусах.
* * *
Вот наказанье Божье - дни и
дни
Не пишется. Неужто все? Так
скоро?..
Ну, что же, значит - так. И
без укора
Смотри, и провожатых не
кляни,
Пойди на пристань, оглянись
на город,
И в лодку сядь, и сушу
оттолкни.
Зажми во рту зубами медяки -
Ты их потом отдашь за
переправу.
Чего ты ждешь? И по какому
праву
Ты до сих пор на берегу
реки?
Ты больше не напишешь ни
строки,
А это значит - все. Взгляни
направо:
Твои стихи плывут наискосок,
И все слова, пропитанные
влагой,
Становятся намокшею бумагой,
И все уходит в воду и в
песок.
Так развяжи последний
поясок,
Шагни туда с последнею
отвагой!..
Не пишется...Неужто -
навсегда?
Нет, я себе не требую
отсрочки,
Но все мои испуганные
строчки
Верни обратно, жадная вода!
Я не хочу исчезнуть без
следа,
И даже в письмах ненавижу
точки.
Плыви, Харон! Лови мои
листочки!
Вот допишу - и возвращусь
сюда.
И ты перевезешь меня -
тогда.
* * *
Да, мы пропали!.. Нам никто
не рад
В стране, где месяц в небе
странно вышит:
Вверх рожками. И город
Ленинград
Не помнит нас. И город Омск
не пишет.
Идут дожди, как шум далеких
толп,
И сонмы листьев с древних
крон струятся.
О, там, где рухнул
Вавилонский столп,
Нам, безъязыким, нечего
бояться!
Швыряет осень листьев
вороха,
Стрижет кусты, в заливе
морщит воду.
А наша жизнь за рамками
стиха
Бессмысленна в любое время
года.
Извращена, как в зеркале
кривом.
Пушист клубок, работы ищут
спицы...
И можжевельник пахнет
Рождеством -
Мы в нем живем, как ягоды и
птицы.
Но в тех краях, откуда мы
пришли,
Нас не хотят ни выслушать,
ни вспомнить, -
В дали. В пыли. На том краю
земли.
В пустом пространстве наших
бывших комнат.
* * *
Много лет назад - не
надейся, не промолчу, -
На твои глаза я летела, как
на свечу.
По реке, стекавшей из разрезанных
жил,
Ты, качаясь, плыл в океан,
позабыв, что жил.
Твой кораблик - тусклое
лезвие “Ленинград” -
В желто-красной ванной ногой
раздавил медбрат.
Ты был тот Колумб, что
пришелся не ко двору.
В неотложке врачи откачали
тебя к утру.