О`санчес
Я люблю время
(сказка-ларец)
Роман "Я люблю время" (сказка-ларец) Я старался писать иначе, другими "мускулами", нежели "Кромешник", либо "Нечисти". Но это не значит, что я хотел написать хуже. :-) Новый роман - не продолжение "Нечисти", нет и нет. Но, быть может, эти два романа не совсем чужие друг другу. :-)В главе 14 я поместил стихотворение Марины Серебро из Петербурга: "300 секунд"(она не против, за что ей искренняя моя благодарность).
Вдали от галактических туманов,
Где только время воет в чистом поле,
Я проникал сквозь мерности Вселенной
И насчитал их бесконечно много.
И поиск невозможного итога
Занес меня в пургу огня и тлена.
Там, на границе воли и неволи,
Живет пылинка цвета Океана.
Так я обрел случайную потерю:
Квант бытия в неведомом когда-то,
Где он, послушный магии генома,
Очаровал случайную планету...
Я обнял небо соколом рассвета,
Дивясь великолепию земному,
И обернулся вороном заката,
Читая руны в звездной полусфере...
И понял я:
Г Л А В А 1
Идеалист - это человек, уверенный, что лучше видеть мир таким, как он есть, а не таким, каков он кажется. Наверное, это обо мне.
Полуденное солнце прошивает улицу насквозь и дома, ее образующие, вынуждены подгрести, подобрать тени под себя, чтобы они не усохли и не рассыпались в начинающемся пекле на блики и зайчики. Навстречу солнцу из недалекого моря робко течет ветерок, я чую его сквозь оконное стекло, не носом, так памятью, но и он, что называется, не боец: от силы полчаса и переметнется на сторону сильного и будет он не освежать своим дуновением спины и щеки зазевавшимся прохожим, а напротив, обжигать их полученным от солнца огнем, да к тому же и соленым:
Но пока еще 'мертвый' час не наступил и улица не опустела: Я невидим в своей лоджии-эркере на втором этаже и несколько секунд почти в упор могу рассматривать девушку, идущую навстречу. Лет шестнадцать ей и она не замужем, если верить ее внешности, прическе и одежде, а почему бы и не верить? Это особое, но средневековье, здесь не попанкуешь с протестами против покрытых плесенью взрослых, здесь нравы устоявшиеся и жесткие, хотя и не жестокие, нигилистов выпалывают беспощадно и споро. Революционеры в любом обществе - это как говно в кишечнике: величина переменная, но постоянная, ну так вот в моем Вековековье их нет. Убивать не убивают, народ в целом незлобив и отходчив, но - секут пребольно, месяц потом провинившемуся задницу на отлете держать, желательно при этом пользоваться ею пореже: Ремень и розги - это вечные козыри прикладного гуманизма.
Она улыбается, эта простенькая девчушка, она счастлива, как может быть счастливо юное растение, живущее не умом и воспоминаниями, но каждой клеточкой своего тела, каждым мгновением короткой своей судьбы: Она идет и:чок-чок-чок: деревянные башмачки ее, каждый размером со взрослую медицинскую утку, словно целуются с нагретой и безобидной, по светлому времени суток, мостовой: Модница: Я ее не видел раньше:, во всяком случае, не припомню: Как она молода и чиста!... Особенно в сравнении со мной, так долго живущим. Жизненный опыт - он как многолетняя пыль, норовит все краски окружающего мира сделать тусклыми.
Впрочем, все относительно, даже и сама юность: однажды, в другом мире, девушка не многим старше этой, сказала мне как-то: 'Юность - это возраст, когда тебе уже не улыбаются педофилы:'
Пойти за ней, да познакомиться, что ли? Приволокнуться, как это принято говорить среди тамошней золотой молодежи. Да нет, это я так шучу сам с собой, на фиг мне никчемушные войнушки и бесполезные объяснения с целыми кварталами, заселенными 'ейными' родственниками, наверняка тупыми ремесленниками; тем более, что жениться я не собираюсь и сегодня у меня в Питере дела. Теоретически я, пожалуй, мог бы попридержать время в этом месте, в смысле - сделать нечто вроде волшебной трехмерной видеозаписи с полным 'сенсонабором' и после питерских заморочек заскочить сюда, проследить хотя бы, куда и откуда эта девушка идет, и зачем: Но овчинка выделки не стоит, ведь вернусь я из Питера усталый, голодный: Или наоборот, сытый, но все равно усталый и не до теток мне будет:
Тетки - на нынешнем современном молодежно-убогом языке, на котором я сейчас говорю, это - если кто не знает - девушки и женщины, чей возраст и привлекательность позволяют их так называть, без риска обидеть и уязвить. Я влюблен в теток, как в класс, но ни в одну конкретно. Ни под каким видом! Брысь, брысь, проклятая, другим дурачкам сердце высушивай!
Хорошо бы еще в Пустой Питер предстояло, но я только что оттуда и с утра до полуночи должен успеть поработать свои восемь часов и поболтаться по Полному: Питеру:
Потому что у меня в распоряжении есть миры, множество самых разных миров, в том числе и эти два, оба земные, где я теперь временный завсегдатай: Полный Питер и Пустой Питер, оба Петербурги начала третьего тысячелетия по их летоисчислению. И есть вот это вот Средневековье, которое я про себя называю Вековековье. Этот мир - самый 'мягкий', если можно так выразиться, из моих угодий, самый тихий и беспроблемный, разве что с культурой гигиены слабовато: бытовой и пищевой грязи много вокруг и эпидемии всякие-разные случаются. Чума исключительно редка и в десятки раз скуднее смертями, нежели на Земле, к примеру, но дизентерия как нападет, бывает, нападет - не продохнешь от нее и в королевских дворцах. Всякие иные эпидемии также случаются, от чесотки до гриппа. Но меня они особо не затрагивают, ни в прямом, ни в переносном смысле, а в остальном это мне как бы Диснейлэнд, в котором время бежит на месте: Столетия идут за столетиями, поколения сменяют поколения, а там все так же правят короли в горностаевых мантиях, бьются рыцари на мечах, смекалистые простолюдины спасают принцесс, подростки то и дело находят по помойкам каких-то джиннов (иногда я их сам и подбрасываю), - прелесть, а не мир! Если в городской ратуше хранится манускрипт времен какого-нибудь тамошнего царя Гороха, с описанием того, как и сколько идти из пункта А в пункт Б, в пределах данного королевства, то будьте уверены: и по сию пору все действует аналогичным образом и находятся именно там, где они указаны - почтовые 'ямы', кузницы, монахи-письморобы: 'Два дня конного пути и девять полетов стрелы из арбалета' -даже и не сомневайтесь - таков ваш путь и протянется: кони такие же, арбалеты такие же... - а то и те же: Здесь совсем иные нравы, чем на средневековой Земле, здесь живет мирная добрая сказка, со смертями, конечно, с разбойниками и разбитыми сердцами, с нищетой и обманутыми мужьями и женами, с жуликами, казнокрадами и прелюбодеями, но: В тех краях, где добродетель лютует особенно сильно, даже порок утрачивает всякое представление о приличиях, а в Вековековье жить никому не натужно и всем под силу.
Я даже лоджией пожертвовал: настроил вид из нее сугубо на Средневековье:
И есть Старый Мир, к которому привычное приставное слово-паразит 'добрый' - ну никак не подходит. В нем единственном я чувствую нечто особенное, такое: с холодком:, что: ни сказать, ни пером описать. Нечто вроде ужаса, сладостного предчувствия этого ужаса, и ностальгии, которая вновь и вновь заставляет туда окунаться... Иногда мне даже кажется, что я сам порождение Старого Мира, так ярко я в нем живу и чувствую. Но с некоторых пор разлюбил и не бываю в нем. Пока не бываю. Все равно тянет и знаю: не удержусь и побываю. И раз, и два, и сто: Но когда-нибудь после, а нынче я живу иными интересами и еще поживу, пока их все не избуду.
Есть и еще миры и мирочки, общим разведанным числом до полутора тысяч, в которых я имею право и полную власть жить и развлекаться как вздумается. Кто я и почему так? На первую часть вопроса ответить легче, но мне пока не хочется. Мир и я - это объективная реальность в плену у субъективной. Я и мир - это субъективная реальность в плену у объективной. Можете считать, что я кем-то и зачем-то изгнанный и запертый в неких пределах поверженный демон-шалопай, а хотите - считайте меня мозгом в банке с питательным раствором и подключенными к нему датчиками-передатчиками, по воле экспериментаторов имитирующими для меня все впечатления окружающей среды. Или богом-самородом, безотчим отцом, обживающим созданные им вселенные, или: Все версии хороши и все меня устраивают. Миров много и они большие, и болтаюсь я по ним множество лет, и мне пока не надоело. Потому что уметь надо. Кстати, многообразие миров условно, все они сверстаны под существование человека и все, что называется, 'земные': всюду есть воздух, вода и суша, по которой передвигаются мыслящие прямоходящие, совершающие поступки самой разной степени осмысленности. Жрут, пьют, любят, убивают, созидают. Мыслят. Кое-где встречается космос, но там по-настоящему скучно. Довелось мне побывать на так называемом Марсе, четвертой планете Солнечной системы, если от самого Солнца считать. Там, на черном небе, высоко-высоко малюсенькая лампочка горит, Солнце, вокруг немигающие точки - звезды. Одна точка, побледнее - планета Земля две тысячи: третьего года. Или две тысячи двадцать третьего?... Потом вспомню и уточню. Под ногами неровная, с трещинами, с камнями почва. Обычным взором ни черта не видать: темно, контрастно, никаких полутеней. Разве что днем и на экваторе - там к местному полудню день разбрезживается и даже смутно похож по количеству света на наш тусклый северный ноябрьский день, каменный и голый, слегка красноватый. Жуткий совершенно холод, тишина, пнешь пыль или камень - звук как сквозь вату доходит, плоский, едва различимый: Под ложечкой постоянная слабость, как будто все время на качелях вниз летишь: Надоедает вся эта космическая романтика окончательно за пять минут и хочется домой, к дивану, к телевизору и кофейнику:
Но это мы все о мирах, где я бываю и время от времени живу, в самом широком смысле слова. А где я гнездо себе свил, телом нагрел, место, куда я: возвращаюсь, то есть - чаще всего прихожу спать, и где держу постоянных слуг - это называется жилище. Оно для меня вне миров и при этом к каждому из них - предбанник, сени. Угу, так вот жилище у меня оборудовано по современному человеческому обычаю: квартира, отдельная двухкомнатная, неизвестно от кого замаскированная под однокомнатную. Квартира - это вид частного жилища, если кто не знает, у меня в ней наличествуют: комната, единая для бодрствования и сна, прихожая, коридорчик, кухня с плитой, туалет, ванная: Кладовка, две антресоли. Антресоли, однако, дело ненадежное - то появляются, тотчас заполняясь совершенно непонятным барахлом, то вновь исчезают, когда на меня накатывает очередной приступ скромности и 'диогенизма'. Жилье обеспечено водой всех температурных типов, электрическим и иным светом, любого края спектра, по моему желанию.
Да хоть пещеру на термоядерном топливе с первобытным обслуживающим персоналом, голов в четыреста-пятьсот или больше, и все как на подбор голубоглазые покладистые блондинки, частично обернутые в леопардовые шкуры - я мог бы себе отгрохать, поскольку могущество и сырье позволяют, но вздумалось, пожелалось: и ныне мое логово - обычная квартира, каких полно на Земле-планете, где расположен Полный Питер, здоровенный город. Питер - это, как я уже сказал, земной город, Санкт-Петербург, бывшая столица некогда могущественного государства. Довольно низенький, если брать его архитектурные формы в сравнении с другими мегаполисами, плоский, без всхолмлений и прочих горбатостей ландшафта. Изрядно сыро в нем, относительно тепло. Так уж я выбрал. Полный и Пустой - две его ипостаси, но об этом позже.
: и вторая, специальная комната, в которой нет ничего, кроме гвоздя в стене, портьеры, укрывающей особое зеркало, в которое я почти никогда не заглядываю, и Входа=Выхода. На гвоздь я вешаю скакалку, а Вход=Выход пропускает меня в коридор с мерцающими Витринами, на каждой из них знак Мира, в который она ведет. Человек, даже самый крутой и совершенный - а я, который покамест, (сугубо из скромности и одного лишь развлечения для) решил определить себя в человеки - весьма непоследователен и беспорядочен в качестве мыслящей единицы: сколько так называемых лет, веков, а может быть и эпох я болтаюсь по морям, по мирам, но реальной пользы для себя не извлек и не представляю даже приблизительно - в чем она может заключаться. Никакой справедливости, никакого порядка в моих посещениях - и мне это нравится: во-первых, люблю повышать на отдельных участках пространства уровень негэнтропии, а во-вторых - успею еще и туда, и сюда, время у меня есть. В обоих Питерах, в Бабилоне, в Средневековье - днюю и ночую, когда под настроение, а что за вот этой Витриной - не знаю. Вернее, не помню, но зато и называется сей мирище-полотнище: Кузнецкий Мост: Что за фигня? А! Вспомнил: бывал я там однажды, но зато несколько лет безвылазно, Москва предвоенная, советский Шерлок Холмс, забавно:
Итак, о несовершенстве личности и беспорядочности в мыслях и воспоминаниях: А на хрена я должен помнить все событийное, что со мной было??? Тем более, что я, по большому счету, и так все помню, если возжелаю этого специально. Любую секунду любой эпохи любого мира: Любую, но не каждую, ибо мне пришлось бы потратить на просмотр почти бесконечное количество времени. И хотя эти две бесконечности были бы равномощны, то есть - я бы не упустил ничего, но делать так я не собираюсь даже от скуки - зачем? Хорошо, казалось бы, ощущать и понимать себя всеведущим и всемогущим, но в человека - а ныне, напомню, я человек - это ощущение просто-напросто не умещается. Поясню мысль на своем любимом примере: я идентифицирую себя не абстрактным человеком, а мужского пола, мужчиной. Мужиком, парнем, любящим тесное общение с человеко-женщинами. Да, это одно из любимейших моих развлечений, почти как еда и полеты, но: Но когда у меня в любовницах, одноразовых и условно-постоянных, побывало несколько десятков, или там, сотен тысяч женщин - афигенно широкого диапазона в возрасте, экстерьере и культурном уровне, то уже на сточетырнадцатитысячной, если их вдруг начать считать и вспоминать по каждой подробности, призадумаешься: а не занять ли, для разнообразия, свой любовный пыл кем-нибудь иным, ну, скажем, старой вонючей мамонтихой? Или чем-нибудь еще, типа газгольдерной реторты?.. Нет, этак нехорошо будет, с бездушной ретортой - и странно, и непорядочно: партнеры должны быть живыми и желательно одного со мной биологического вида. Тем более, что с мамонтихой я свой 'естественный' шанс, похоже, упустил навсегда. С живой мамонтихой, имеется в виду, вне вечной мерзлоты. Или не упустил... Надо будет когда-нибудь разобраться на досуге в мирами и временами - чем они там друг другу приходятся, в каких степенях родства состоят. Пресыщенность - искусственное скотство, несложное волшебство, и при небольшом старании даже простой смертный вполне может достичь подобного состояния, когда верхние конечности становятся передними. Легко. Гораздо труднее избегать этого, и у меня пока получается.
Да, но вернемся в мир привычных человеческих страстишек: Если же научиться: отстраняться, забывать оперативной памятью и сердцем - то очень даже нормально с девушками и женщинами знаться, любить, быть любимым, мечтать и даже страдать небольшими порциями - и все это безо всяких ненужных подогревающих экспериментов: здоровье, желание и вечно юный возраст - всегда при мне. А все потому, что я не трясусь со своими воспоминаниями и переживаниями, как с писаной торбой: надо - извлек, не надо - в чулан. Хранить же и бережно перебирать знаки прошедшей черт знает когда любви в тридевятом мире - здравый смысл такого не выдержит.
А мимолетная дружба со смертными? Это ведь немыслимо - помнить и вновь, и вновь переживать все потери, в досаде и с муками совести сопровождать, не разделяя, неминуемое увядание тех, кого любил, с кем делил радости и труды, с кем стоял спиной к спине и делился последним:
А азартные игры?.. Что такое азарт? Это болезненная жажда увеличить выигрыш, либо - и гораздо чаще - отыграть проигрыш, то есть память о внезапно и беспричинно утраченном и надежда на внезапное и беспричинное счастье. Про память я уже высказался, а надежда: Я бы мог быть самым удачливым игроком всех миров и народов, но: Всегда знать заранее и всегда выигрывать блага насущные, которые и так к твоим услугам в любом количестве, - еще скучнее, чем не играть: Я и не играю, если только этого не требуют обстоятельства положенные мне по ситуации.
А 'радость' от постепенного прогресса в очередном мирочке, Вековековье не в счет?.. Сейчас я объясню, почему невинное слово 'радость' поставил в язвительные кавычки. Научил я племя неких кроманьонцев стабильно добывать огонь, причем, для надежности, несколькью разными способами: камнем о камень, трением, от грозы - лет десять потом гордился, поклонения принимал: Но дальше пошли внутриплеменные невыпалываемые интриги по приоритету. Одного 'прометея' казнишь, порубишь на щепу, глядь - пяти лет не прошло - другой лезет в авторы. Ну не сам, жрецы его вытесывают, губы салом и кровью мажут, в голодный год дубинкой в лоб охаживают: А я там - чужак с раздражающими паранормальными способностями, конкурент 'ихним' священнодеям. Лишний рот. И, вдобавок, неизбывный: они умирают, а я никак. Пустяк, казалось бы, но приводит их в полную досаду: И вообще - если бы не охота с целью пропитания - предельно скучно жить в том кайнозое, почти как на Марсе, и самки - так себе, невоспитанные, небритые, с запашком: Но страстные. В конце-концов я их, кроманьонцев, так и бросил на самостоятельный долгий путь к прогрессу. Авось, через десяток-другой тысячелетий, навещу, проверю, как они там без меня. Зачем, спрашивается, мне нужны были приоритеты и их благодарная память? Вздумалось так, взбрендилось; впрочем, опыт всякий хорош и особенно успешен, когда он уже накоплен, а заготовка все еще чиста и бела, как в первый день творения,не попорчена и не потерта.
Отсюда вывод: время от времени приходится изымать из обращения не только фрагменты собственной памяти, но и лишать воспоминаний о себе (и обо мне)целые народы, коллективы и племена, тем более, что последнее просто, а простое обычно элементарно.
Итак, впечатлений бесконечно много, под стать прожитому, перечувствованному и увиденному. Поэтому, повторяю, чтобы я не утратил вкус к простым человеческим радостям, мое подсознание научилось работать архивариусом: часть прожитого я помню бережно, ярко, под самым сердцем храню, а часть - так:, протокольно, без подробностей - было и было. Большую же часть - до времени напрочь забываю, заталкиваю подальше и поглубже в дебри своего Я, а когда надо - достаю. Кое-что вспоминаю от первого лица, многое же - словно со стороны, будто и не со мной случилось: А это что за Оконце-Витринце? Опять Древний Мир: Я же мимо прошел, а она, в смысле оно, вернее - он, опять перед носом. Соскучился по нему:, или он в гости зазывает?: Вот одно из светлейших воспоминаний, словно вчера: А ведь как давно это было, очень, очень давно: И, по-моему, это была Земля, но помоложе нынешней миллионолетий этак:
- Лин, бездельник поганый!: Сколько можно тебя ждать! Швырни в огонь эту мерзость и принимайся за уборку! Или я его сам задавлю! Лин, - клянусь небом - всю шкуру с задницы спущу!. Лин!!!:
'Мерзость' чувствовала злобу, в нее направленную, и жалобно скулила тонюсеньким-претонюсеньким голосочком. Щенячьи, не успевшие еще ороговеть, чешуйки дробно стучали на испуганном, в кошку размером, тельце. Круглые глазенки растопырились до отказа, но, похоже, ничего не видели вокруг, потому что от ужаса и неподвижно смотрели в никуда, в белый свет. Лин не обращал внимание на крики: одной колотушкой больше, одной меньше, дело привычное: Да и бьет он без силы, лениво, как молитвы читает. А тут - живая Охи-охи, вернее живой, хоть и маленький. Коготки и клыки такие мелкие, как иголки остренькие: Ой, как боится: А когда скот резать и людей жрать - так не боялись, рвали за милую душу. Вот как возьму за хвост, да как хрястну головой об пень, если не будешь слушаться: - Грозные слова, а пальцы бережно поглаживают щенка по пузу и между ушками, словно бы шепчут: 'не бойся, кроха, никому не отдадим на обиду'.
Охи, даром что маленький, видимо понимал свою судьбу и принимал ее с покорностью, не обнадеживаясь коварными человеческими ласками. Он лежал, брюшком в колени, уши прижаты, лапы в стороны, и только белесый хвостик с утолщением на конце упрямо торчал кверху. Утолщение в свое время должно было лопнуть и явить миру вторую, маленькую головку, безмозглую помощницу первой, способную дышать, кусаться, а главное - быть чутким сторожем и дозорным для своего сюзерена, большой головы. Ай да хвост - как гвоздик: Не бойся, не обижу такого маленького: Ой!:
- Сколько раз я тебе говорил: не разевай хлебало, куда не следует! Не разевай, не разевай, работай!
- Пусти!: Отпусти ухо, дурак плешивый: Ну, вырасту - берегись тогда: Ой, пусти-и-и, ухо же оторвешь!: Не отдам, не тронь!..
- Не тронь щенка! Подь сюда, я сказал! Слышь, хозяин? - Сморчок сразу же дернул рылом на крик, осклабился, отпрыгнул от мальчишки и подкатился к посетителю - чует, что можно ждать от крутого нравом гостя: Ну очень на свинью похож, копия прямо-таки:
- Извините, мой господин, побеспокоили мы ваши благородные уши своими криками да взвизгами. Дети, неслухи: Побеспокоили вас: Прощения просим:
- Вот именно. Еще винца - добавь? Но самого что ни на есть холодного и посуше. Ну, покислее чтобы, понял? Но отнюдь не прокисшее, уксус сам пей. Притворишься непонятливым - получишь в лобешник. И стол с зонтом вот сюда переставь, еще чуточку.., да, прямо на песок:Что волны? Ну и что, что волны: У меня сапоги не пропускают, а от воды какая-никакая прохлада. Буду на акул и на прибой смотреть-любоваться. И на чаек. - Трактирщик приседал и кланялся, и делал, что ему было велено, и улыбался, собирая жирный подбородок в четыре складки, но все равно был противен по самые печенки. Однако, посетитель всякое повидал на своем веку и не придавал значения мимолетным симпатиям и антипатиям, особенно, если они ничем не мешают жить и отдыхать.
- Так ты понял, что мне хочется слушать плеск моря, а не ваши взвизги и крики? - Воин хищно и в упор поглядел на жирного, тот присел еще ниже, но поклона явно не хватило для ответа и трактирщик легонечко струхнул на самом деле, закивал:
- Понял. Виноват, сейчас все очистим. Лин:
- Нет. Эти два щенка мне как раз не мешают. Уйду - хоть уши им, хоть ноги с корнем вырви, а при мне - не смей. Пусть поиграют. Договорились? - Мужичонка-трактирщик, похоже, был очень неглуп, прыток и опытен в обращении с вооруженными и норовистыми постояльцами: от него ждали четкого подчинения и согласия всем оплачиваемым прихотям, а не оправданий, и он не сплоховал, ринулся угождать словом и делом. Гость уже пожевал всухомятку вяленого рыбца, пропустил, в ожидании похлебки с мясом, пару кружечек легкого белого вина и явно уходить не собирался, по крайне мере, до вечерней прохлады: А там и ночевка, с ужином, с завтраком: И вдруг не одна: Это выгодно, они не скупятся, когда при деньгах. В такое время года каждый постоялец - дар небес. Но боги милостивы: третьего дня с полчаса торговля шла, всего-то на всего, а выпили господа придворные без малого бочку, а расплатились за две. Вот и сейчас солдат с удачи гуляет, наемник, да не из простых, сразу видно: Храни нас небеса, так худо-бедно - и дотянем до караванов без убытков:
- Да, мой господин?
- Разве я что сказал? Проваливай. Стой. С золота сдача есть? Вот с этого? - Кабатчик бережно принял монету в пухлую ладошку и нерешительно наморщился.
- Ого! Поищем. Все одно мне ее потом в город везти, разменивать. С запада, небось? Господин? С границы?
- Оттуда. Ладно, не торопись разменивать, записывай пока: может быть я еще за сегодня так наем и напью, что и сдача не понадобится: Учти, я грамотен и очень люблю сверять правильность счетов. Девки есть? Что же вы так?... Жалко: Да: Братец ты мой, не поленись, завези из города пару-тройку девок-то, это важнее колодца в жаркий полдень, когда припрет: Здесь, кстати сказать, жара, а там, в осаде, такое пекло было, что до сих пор не отпиться мне и не отожраться. За конем присмотри лично, понял? Почую, что в седельные сумки лазил - накажу по законам военного времени, как мародера - а это очень больно, хотя и недолго. Ты уж расстарайся, брат - сам в живых остаться и меня не уморить голодом и жаждой. - Кабатчик в ответ заблеял счастливо и рысцой погнал в хижину. Вдруг остановился на пороге, видимо, от прилива чувств, от осознания очередной удачи, потому что деньги вперед заплачены, без обмана и тревоги, и какие деньги!:
- С самого льда поищу, вроде бы должен быть хорошенький кувшинчик, для самых дорогих:
Но воин уже отвернулся к мальчику.
- Неужто охи-охи?
- Он и есть. - Мальчик явно загордился, ему польстило изумление грозного чужака, а Мусиль - что Мусиль, он всегда кричит и дерется, урод, и еще будет, что теперь заранее расстраиваться. Хоть и не больно, а все равно обидно.
Лет двенадцать парнишке, волосы светлые, не местные. Стало быть приблудился из дальних краев, или мамка от проезжего нагуляла: Теперь мальчик на побегушках, либо продан, либо вообще сирота. Но ошейника нет. Хотя в этих краях, на побережье, ошейников не жалуют, сами все когда-то беглые были.
- Ты, никак, приручить его собрался? - Мальчик покраснел.
- А что, нельзя, что ли? -
Воин почесал мохнатую грудь, рыгнул задумчиво, опять отхлебнул:
- Может быть и можно, не слыхивал. Вырастет и тебя же и скушает между делом.
- Не скушает. Я его чувствую, он меня любит.
- Любит: А не боишься, что за ним мамочка придет? Они своих из-за горизонта чуют, тем более молочное дитя пропало? Или, храни нас боги, папочка припожалует?
- Дак ведь папочки у них отдельно бегают, сучки-то их выгоняют, как ощенятся, не то они сами и сожрут весь приплод: - Надо же, такой дядька здоровый, взрослый, а простых вещей не знает:
- А, точно, это я по аналогии с человеками сказал, насчет папы и мамы. А у животных часто семьи по природному обычаю неполные, это верно. Ну так тем более, если они еще и каннибалы, зачем тебе такое сокровище?
- На охоту буду брать, дружить будем:
- Хм: Дружить! С охи-охи! Ну, если так, то конечно, хотя: Так что? Он, говоришь, кобель? А где у нас мамочка?
Лин не знал, что за слова такие - аналогии, каннибалы, но вопрос понял.
- Мамочка разорванная лежала, тухлая, уже вся в мухах, а он рядышком пищал. Было пятеро щенков, да один из всего выводка живым остался. Вот я его и подобрал. Он на самом-то деле ласковый. Вот смотрите: сейчас так пищит, а когда я его на руки беру, покачаю - совсем по-другому. Слышите? Он меня теперь своим считает, я ему как мама.
- Ничего себе! У вас тут, смотрю, ужасы не хуже, чем у нас западной границе: и охи-охи стаями бегают, и их самих уже на части рвут, а я тут хожу почти голый, если не считать меча да панцыря: Ласковый: Если охи-охи тебе ласковый, - не хотел бы я, тут у вас, нарваться на настоящих свирепых существ любого пола и размера. - Мальчишка прыснул: здоровенный постоялец даже сейчас, без меча шлема и панциря, которые лежали на соседней скамье, под рукой, был, что называется, увешан всяким смертоносным железом и одной только разбойной рожей способен напугать взрослого тургуна:
- Теперь-то уж не понять, что было, господин, а по следам разобрать, так она в одиночку на тургуна бросилась, вот он ее и порвал. - Постоялец опять покрутил бородой.
- Тургун! Час от часу не легче. А тургун-то здесь откуда? Как раз бы и сожрал весь ваш хутор с трактиром вместе, да с вами со всеми в придачу?
- Нет его уже, он на восток умахнул. За ним императорские егеря специально гнались, сотни две их было, да еще с колдунами. Говорят, это за сто лет впервые такое чудо в наших краях. Позавчера возвращались с победой, остановились на чуть-чуть, умыться, да попить - все, прикончили его. На двух лошадях специальный ящик со льдом, под замком. Его величеству голову везли - показывать. Для куст:кунт:
- Для кунсткамеры?
- Да. А что это такое, святилище?
- Нет. Специальная глазелка, гостям хвастаться. Коллекция.. - И видя, что мальчишка не понимает - Ты ракушки, камешки, стеклышки не собираешь в одном месте? Чтобы были разные, интересные и все твои?
- Нет. Мусиль зубы копит. И человеческие, и зверьи.. У дохлой охи-охи полдня клыки выковыривал: Грибасика убить грозится. Я его как гриб нашел, Грибом и прозвал.
- Вот-вот. Гриб? Чудно как-то, впрочем, дело твое. :А я бы Гвоздиком назвал, в честь его хвостика. И Император наш тоже всякую чудь собирает. И называется то место - кунсткамера. Понял?
- Вроде бы. Да, Гвоздик лучше. Слышишь, я тебя Гвоздиком теперь звать буду. Ой!
- Эй, парень, куда это он? - Стоило мальчику отвлечься на разговор с незнакомцем, выпустить щенка на песок, как названый новым именем малюсенький охи-охи, почти слепыш, на заплетающихся лапах побежал зачем-то в сторону воды, тут же его подхватила волна, словно специально подкарауливала, бережно приподняла щенка и вдруг швырнула дальше, прочь от берега. Мальчишка завопил и не раздумывая прыгнул в прибой, туда где в панике барахталось неуклюжее маленькое тельце. Зеленые, с прибрежной мутью волны, скачущие поверх пологого дна, словно дразнили мальчика, держали щенка на виду - только руку протяни, но мальчик прыгнул раз, другой - все никак!
- Есть - раздался торжествующий вопль! Лин - так звали мальчика, выпрыгнул по плечи из воды, в руке его извивался пойманный Гвоздик. Перепуганный насмерть щенок визжал и старался как мог, в кровь кусая и царапая руку своего спасителя, но Лин не обращал внимания на такие пустяки, он спас своего питомца и был счастлив.
Человек на берегу тоже расслабился было и вдруг поперхнулся смехом, вскочил: прямо за спиной у мальчика пророс из полупрозрачного гребня волны черный треугольник: И рядом еще один.
Теперь и мальчик заметил акул позади себя, они были не то чтобы совсем рядом, но им до него гораздо ближе, чем ему до берега. Мальчик рванулся, но волны, только что игривые и добродушные - не отпускали, безжалостно тянули назад, на глубину:
Воин взревел и раскоряченной тушей прыгнул через стол навстречу волне. Двуручный меч его так и остался лежать на скамье, но правой рукой он сдернул с пояса короткую, в локоть с четвертью, секиру, левую вытянул вперед и тяжело побежал, по пояс в воде, навстречу мальчику. И мальчик был ловок, и воин смел и умел: одним рывком, как щуку из воды, выдернул он мальчишку и метнул себе за спину, на мелководье: И это было вовремя:
Да, я помню тот день во всех красках и вспоминаю его, улыбаясь. Это я был тот воин с запада, где я действительно повоевал, в свое удовольствие и во славу Императора, и пошел побродить по свету, когда мне прискучили сражения. Это я зарубил в волнах двух здоровенных акул, прямых предков нынешних, современных: Очень похожих, только те были еще агрессивнее и бесстрашнее. Предполагаю, что на дворе в ту пору стоял юрский период. А если уж я предполагаю - то так оно и есть, хотя отличие его от современных научных представлений о Великом Юрском Динозаврическом - огромно. У нынешних акул, утверждают ихтиологи, по крайней мере, у некоторых 'продвинутых' видов, есть чуть ли не зачатки социума, иерархия, стадность, а у тех древних, юрского периода, - только биологический императив: шевелится - кусай! Они бы и на тургуна бросились без колебаний и страха, вздумай он полезть вдруг в морскую воду. А тургуном местное человеческое население юрского периода называло самого свирепого и хищного динозавра, ныне переименованного учеными господами в Королевского Тиранозавра. Только вот на самом деле самец у тургунов всегда крупнее самки и никогда не наоборот. И мозги в его здоровой голове были под стать зубам и глотке: надстройка над базисом инстинктов и безусловных рефлексов - условные рефлексы ковались в этих мозгах только так! Не человек, конечно, и даже не млекопитающее, но тургун - страшный охотник и отчаянный боец, умный, короче, зверь: Но как это доказать современным ученым? Туда, в Древний Мир, их не отведешь, экспонаты из одних миров в другие я никогда не ношу, а без этого они меня наголову в спорах разбивают, невежда, говорят:
Тургуны и охи-охи, продвинутые ящеры и перворожденные млекопитающие, в отличие от рыб акул, способны бояться, хотя гораздо больше причин для страха не у них, а у тех, кто с ними сталкивается, включая и акул. Но акулы как раз страха не ведают. Бесстрашие, кстати говоря, практически всегда соседствует с безмозглостью. Бесстрашие и безмозглость, альфа и омега существования какого-нибудь животного племени, типа акул, или термитов: Связка, губительная для отдельно взятой особи, но помогающая выжить виду. Даже я, не последний божок в моих мирах, не стану связываться, воевать с пчелиным роем: хоть казни их на виду у остальных, в назидание, хоть с медом ешь - остальные все равно жалить лезут. Так сказать, до последнего патрона. Значит, лучше обойти и уклониться, поскольку ни смыла, ни престижа в той победе не будет: Был у меня приятель, военный врач, Франсуа его звали. Так он часто говаривал на эту тему: 'Вшей можно победить, но лучше избегать'. И в нашем полку - ему спасибо - избегали вполне успешно. Однако, смерть - хитрая вошь: все равно дотянулась до него и до многих из нас в виде иприта, во время немецкой газовой атаки:
Да, но вот акул я разделал любо-дорого, причем только с помощью секиры и хорошей физподготовки, почти без сверхъестественинщины: Пир был на весь мир, а море розово - сам едва успел с неоткушенной ж: на берег выбежать, когда со всей морской округи 'ихние' коллеги на обед припожаловали. В те времена в океане с протеином и клетчаткой было похуже прежнего и к накрытому столу никто никогда не опаздывал.
Тогда я не боялся Древнего мира, хотя и не был безмозглым: И сейчас не боюсь:, но опасаюсь. Однажды меня там доконали, уходили до смерти и мне это не понравилось: очень уж мучительно, мучительнее самого умирания, постепенное возрождение из праха и боли, когда разум уже очнулся, а остальное в стадии реконструкции; настолько все это чудовищно тяжело и страшно, что: На фиг, потом как-нибудь вспомню:
Я люблю мой Древний мир ярче и острее всего , что только у меня есть пространственно-временного, но с тех пор, как помер и воскрес, я там не бываю, только ностальгирую перед Оконцем. И вообще я подозреваю, что этот мир рухнул, исчез, остался лишь в моих воспоминаниях: Или прошел сквозь глобальные катаклизмы и выродился в современный, что вернее всего: Рано или поздно - проверю.
А когда я еще ходил-бродил по Древнему Миру - свела меня судьба с моими крестниками: и с Лином, и с его Гвоздиком-Ужасиком - оба, мягко говоря, подросли к тому времени и набрались сил: И когда на Империю и соседей накатило 'Морево' - я в стороне не оставался: Это было бурное время и запредельно интересное, так что я начисто забывал о себе как о Божественном Сверхразуме, о том, что ем, пью и воюю за двести миллионов лет до начала христианско-мусульманско-иудейско-египетско-шумерского летоисчисления и что все это канет бесследно и через полбесконечности заново родится из Чрева Земного: А Хвак? Его отродье, спора, семя от побега его, встречалось мне на пути и оставило незаживающие царапины в сердце моем. Кто, все-таки, он был - Хвак этот, разрази меня чесотка?!... Ладно, и об этом как-нибудь позже.
Долго ли, коротко я жил да миры менял, а как-то меня вдруг озарило: где бы я ни жил, чем бы ни занимался, но непременно меня окружают война и кровь. Нет, конечно, бывали периоды, когда я жил вне цивилизаций и просто смотрел, как меняются климатический условия, геологические эпохи, но: Смутно весьма и уже без дураков смутно. Словно бы спал я с открытыми глазами и тихо отмечал в уголку сознания: во да, мол, вулканическая деятельность снизилась и растительная жизнь, иная, но аналогичная прежней, робко подбирается к прежним рубежам: и что толку: и мне совсем неинтересно и совсем-совсем ничего не хочется: Нет уж, с глазами, руками, ногами, ушами, желудком и подмышками мне гораздо любопытнее. Но уж чтобы не тишь да гладь, а игра страстей, атаки, колотые, рубящие, огнестрельные ранения: Как-то не живется мне без Фобоса и Деймоса, хотя я себя с Марсом отнюдь не идентифицирую. Кровь и война, бесконечные сражения, интриги, подготовки к боям, дуэли, просто резня: Охота в виде отдыха между войнами: И нет ведь во мне патологической жестокости к зверям и людям, и не самоутверждаюсь я насилием, физическим и ментальным превосходством над смертными человеками и местными божествами, а вот поди ж ты: Сделав такое открытие про самого себя, я тотчас стал искать иной путь, чтобы и с людьми, и без побоищ: нашел в одном из миров славное местечко невысоко в горах, где оборудовал себе довольно скромный райский уголок и занялся некоммерческим цветоводством. Из всех убийств - несколько случайных насекомых в год, да протеин от не мною убиенных животных, который я покупал уже в разделанном виде в питерских магазинах: Но и то я ел мясное только в квартире, 'на побывке', в тайне от глаз людских, а в этом мире - строго вегетарианствовал. Пятнадцать лет одиночества и безгрешного растениеводства - и никакой садистской абстиненции, ни малейших ломок по отсутствию членовредительства и зверств, даже понравилось мне рыхлить, прививать, подрезать, собирать в житницы: А дивные ароматы: А какие цветовые гаммы создавал я в своем саду: Жаль только, осени у меня не было и зимы, одно сплошное лето с элементами весны: И на Земле есть подобное место, в латиноамериканском государстве Эквадор, на приличной высоте над уровнем моря: Лето, да, а осени, зимы и весны - нету. Но тут уж привередничать не приходилось, потому что выбрал я мир, чтобы строить сад, а не наоборот; есть уже опыт перестройки мира: начнешь - конца-краю не будет и неминуемые божеские обязанности вершить скоромные суд и расправу: У местного населения слыл я святым старцем, белобородым и белопомыслым отшельником: Даже за сексом в Вековековье бегал, а с местными женщинами - ни-ни: Но: Отшельник должен быть честолюбив, а мне - куда? Ну пять, ну десять, ну двадцать лет святости, а ради чего? Неудивительно, что вслед за этим я ударился в другую крайность, своего рода бытовую и нравственную аскезу, среди людей и пороков, и четверть века усердно нюхал жизнь совсем с другой стороны:
Воркута: Все собираюсь узнать значение этого русского-нерусского слова, да как-то забываю: Колыма - то же самое: речка-златотечка, сам намывал помалу, а почему зовется так - хм?..
Хорошие бы края, да людей там многовато, и в земле, и на поверхности: Помню, один битый фраер, хороший мой приятель, интеллигент и сосед по шконке, уже в Хрущевские времена поднял шесть лет за одно лишь четверостишие:
В Колым-земле на тонну золота -
Десятки тонн костей и соли
Как результат Серпа и Молота
Во времена Железной Воли.
Прописных букв многовато, конечно, но и два года на строку, причем простому смертному, - тоже, извините меня : (два года ему добавили за попытку побега.)
А тогда, в конце сороковых, воркутинские лагеря менялись на глазах, власти решительно вознамерились покончить с преступным миром - а почему бы и нет: если уж фашистского зверя добили в его логове, то дома, на советской земле, с помощью лиц, твердо ставших на путь исправления ?..
Одним словом, воркутинский лагерный край, в отличие от магаданского, почти весь лежал под суками, кроме 'восьмого угольного', где масть из последних сил держали воры и ' Кировской', которую заполнила масть, под названием 'махновцы' - тоже суки, по большому счету, но иного толка, враги и первым, так называемым 'красным шапочкам', и честным ворам. На пересылках случалось по-разному, в зависимости от состава вновь пришедшего этапа; этот, который обосновался и укрепился намедни, был сучий. Да еще и непростой: то была как бы ставка сучьего главнокомандующего, кочующая драга, перемалывающая и разделяющая человеческий материал в сучье золото и промышленные отходы от оного процесса.
Воров числилось всего четверо на сегодняшнем маленьком этапе и они крепко надеялись попасть к своим, на 'восьмерку'. Все было в цвет до нынешнего дня, оставалось благополучно миновать сучью пересылку, но здесь начались кумовские зехера: все, от начальника конвоя до последней пидорной 'машки' знали, что пересылка чужая, что ворам здесь - мучительная смерть, но на голубом глазу их определили именно туда, где их уже ждали на сучью правилку:
Конвойные сняли с них кандалы, ошмонали и велели ждать в каменном сарае, пока остальной этап в полусотню рыл загонят в баню, переоденут и отведут туда, в бывшую церковь, ждать сортировки и попутного этапа на места дальнейшей отсидки. Потом и воров повели в баню. В иное время порадовались бы простору и горячей воде: 'Умрете чистенькими' - шути, шути, конвойный, давай, давай, твоя сегодня сила:
Воры посовещались коротко: может запереться, всем вместе вены вскрыть, чтобы либо к богу, либо в больничку: Но в местной больничке тоже сучья масть, туда попасть - еще и хуже будет. И муторно было ворам, и разбирало их противоестественное смертное любопытство: как оно там будет, на правилке? Может, каким-то неведомым чудом пронесет беду? Или смерть добудут легкую? Сахар невнятно пробурчал про какую-то возможную мазу, но это все понятно и уже неинтересно, какие еще тут могут быть мазы-козыри?...
Почему, хотелось бы знать, именно вологодские вертухаи такие злобные, хуже азиатских 'зверьков', прямо чемпионы-ненавистники, куда до них собакам, также натасканным специально на человеческую плоть? Автомат на груди их людоедами делает, или в масле вологодском жёлчь подмешана? - Но никто не ответил на мысли Мазая, каждый в свое вслушивался. Мылись воры молча, да и о чем было говорить: Предстояло умирать в муках, или: Или, все-таки, сучью присягу принимать и позор? Нет, тут даже захочешь - до присяги дело не дойдет: Иван-Царевич, сучий атаман, шибко зол на воров за недавнюю резню на соликамской пересылке, где с полсотни сук одним махом на лунный этап отправили, ему теперь только кровь нужна, мстит и запугивает.
В сорок втором Иван Павлович Узорин еще был авторитетным босяком, видным вором, носил погоняло Бузор, потом ушел воевать в штрафные роты и в сорок пятом избыл срок, искупил своей и вражеской кровью, в звании старшего лейтенанта, с тремя боевыми орденами на груди. А в сорок шестом получил червонец за налет на кассу, вернулся 'за колючку', сначала Нарым, потом Воркута: Там он вдруг понял, что его ни дня не воевавшие 'братья', честные воры, с кем он кушал, с кем режим давил, заочно дали ему по ушам только за то, что он взялся Родину защищать на фронте, и они уже не братья ему, но господа, а его низвергли в простые мужики: Бузор с этим решением не согласился и на воров очень обиделся. И с радостью подключился помогать 'хозяину' и 'куму' выполнять решения Партии и Правительства по искоренению и перековке преступного мира, да так прытко взялся, что и товарищу Погодину в его пьесах не снилось. И уже под новой кликухой новые блатные законы править стал, воров ломать да ссучивать, куму жопу лизать: Бытовиков, 'машек', политических фраеров из пятьдесят восьмой, 'зверьков' из восточных республик и прочего черноземного быдла эти прогрессивные перемены в тюремной кастовой иерархии, понятное дело, не касались: их удел сидеть покорно и делать, что велят:
Конвойные даже и в церковные ворота заходить не стали, втолкнули - и снаружи засов заскрежетал. Утром откроют, тела уж у порога будут - 'умерли от дизентерии', предварительно покромсав друг друга на бефстроганов . Левке Сахару, как самому образованному из воров, вспомнилась сцена в гоголевском 'Вие', когда Хому провожают в ночную церковь, к ведьме в лапы.
Вошли, деваться некуда: Впереди Мазай, как самый старший, за ним двое в ряд - Колян Полковник и Ваня Примус, чуть сзади Левка Сахар. Старый вор Мазай вдруг унюхал и учуял непонятное сзади, но не косячное, а как бы даже наоборот:
- Мазай, держи: - Мазай принял из Ваниных рук холодное и неожиданное тяжелое: Ого! Пиковина:
- Сахар где-то добыл, - просипел Примус, предупреждая вопрос пахана. - не порежься, остренная!..
- Уже. Добре, почудим напоследок. - Мазай поджал к ладони кровоточащий палец и сразу взбодрился: это предстоит веселая смерть, будет что о них бродягам вспоминать. Но Сахар-то каков шустрила! - откуда пики надыбал, когда успел? Как пронес? Думать некогда. Непростой мальчишечка, но: Да что там - золотой пацан: Побольше бы о нем узнать, да уж не придется:
- Эй, мужланы! Чего стоитя, хлебалом щелкаетя? Все здеся уже протусовались по мастям, теперя ваш черед. К окну идитя, не заставляйте людей ждать.
- А кто тут люди-то, - гаркнул Колян Полковник - в темноте и не видать? Может тут и не люди вовсе, а мумии епипетские в лаптях бярезовых:
- Сюда, сюда, молодые люди, к свету, тут как раз все отлично видно, кто в лаптях, кто в сапогах. - Воры тесной группкой - сквозь распахнувшуюся толпу - двинулись на голос. Пиковины в рукавах: махнуть и вымахнуть - секундное дело, но надо осмотреться, да хотя бы взглядом обменяться, чтобы всем вместе, дружно:
Спиной к окну, в настоящем, невесть где добытом кресле, целехоньком, даже красная обивка местами сохранилась, сытой глыбой восседал плечистый мужичина лет тридцати пяти-сорока: в правом окороке меж волосатых пальцев немецкий штык-нож плещется, с орлиной головой на венце рукоятки, по колену плашмя жадно постукивает, в левом кулачище настоящая беломорина дымится (только что для пущего форсу извлеченная и закуренная) - сам Иван-Царевич, бывший Бузор, а нынче, по-воровски если - Ванька-Крыса. За ним и сбоку - полукольцо из сук, с ножами и ломами, и вокруг всех, вдоль стен, - еще одно большое, из притихших мужиков, непричастных, но жадных до кровавой потехи зрителей:
- Четверо. Жаль, маловато вас. Время дорого, в партизанов играть некогда. Или жив, или жил, в зависимости от заслуг и уровня самосознания, кто кем объявится. Воров - я в упор такой масти не знаю, мужиков и фраеров на этапе уже более, чем достаточно, а вот чуханов и 'машек' нехватка: Надо восполнять. Твоя мазайская морда мелькалась мне где-то, остальные нет. Масть??? - вот он, последний и решающий миг, отделяющий зерна от плевел, жизнь от смерти, душу от тела: Сигнал должен был пойти от пахана и Мазай не смолчал, не стушевался:
- Масть - самая сласть: девок нежим, а сук на ленты режем!!! Ха-х! - Шаркнул рукой Мазай - и кишки вон из ближайшего зека полезли. Тот ломик бросил, руками за брюхо - да уж не заштопаешь, это такая смерть тебе пришла, ссученный:
И понеслась кровавая вечеря в четыре воровских ножа, да в три десятка сучьих. Конечно, сук было много и все вроде как держали оружие наперевес, но никто и близко не ждал, что воры окажутся при пиковинах и первыми в атаку ринутся, да и тесно сукам было, мешали друг дружке. Головой вперед вынырнул из за спин корешей Лева Сахар, кувыркнулся в прыжке по-особенному - и вот он уже возле Ваньки-Крысы, а тот и встать не успел: ж-жик его пиковиной наотмашь - Иван-Царевич и клюнулся покорной головой в левое плечо, а из настежь растворенной шеи, как из накренившейся чернильницы, на правое плечо тяжелыми волнами кровища повалила: Сахар развернулся - следущего бы резать - но споткнулся о бузоровы судороги и под ноги сукам - шмяк!...
Вдвоем уцелели - Сахар и Колян Полковник, а двух воров Иванов - Мазая, да Примуса - суки погасили начисто и скоро, ножами и ломами. Сорок лет Мазай прожил, да четверть века Ваня Примус - земля им пухом, приняли смерть в кровавой драке и могил от них не осталось. И Коляну бы с Левой, конечно же, не устоять, но поднялся крик до небес - люди ведь не умеют молча воевать, или тихо на кровь смотреть, а конвойные - опытный народ, чуют - не гладко дело катится, на сей раз - по иному, чем Узорин обещал: Кинулись внутрь, развернулись в боевой порядок, как учили, очередь поверх голов: и чуть пониже - безотказно действует даже на самых буйных:
Велено лежать - все и легли, кто где стоял и валялся, живые с мертвыми в обнимку:
Чьи пиковины? Кто? Откуда взяты?... Коляна и Леву перевязали - и в карцер, трупы - в санчасть, ножи и пики - в вещдоки, зеков на допросы, стукачей к куму. Четыре пиковины - откудова такие? С роду роду не было подобных в тутошных лагерях?
Смекай, опер, чеши репу, все одно следов не найдешь:
Коляну ляжку проткнули, у Левы длиннющий синяк поперек спины:
В моем 'трюме', естественное дело, камни в углу не плотно сидели, я ночью камешки вынул, по три пуда каждый, и отвалил от 'хозяина', не дожидаясь допросов и переследствия, а Колян в своем остался, но и из него они немного выжали, а точнее - совсем ничего, парень - что надо был, упорный и духарной. Уцелел тогда Коля и себя не уронил, я его в конце пятидесятых встретил мельком в Сыктывкаре, обнялись бы, да в наручниках оба:
Говорят, в столичном музее МВД до сих пор хранятся пиковины моей выделки: легированная сталь лучших пород, отменного литья, моей пятнадцатикратной перековки, и хотя и зовутся пиковины - а заточены с двух сторон, в стиле кэн цуруги и узоры самой стали и линий закалок с фокусами, фигурные, на самурайских мечах такие делали: Да я, бывало, и сам полноценные клинки ваял, мастерство перенимая у древнего мастера Огара Санемори (вернее сказать - он у меня перенимал и чуть было не превзошел!). Лэйбла только на хвостовиках не хватало, но оно и правильно, зачем лишний раз смущать человечество загадками?
Что меня толкнуло в войну мастей, которую потом с легкой руки Варлама Шаламова не совсем точно нарекли сучьей войной? Сам теперь не знаю, но сколько бы имен ни менял я тогда, а за 'линию фронта' не заходил, другую масть не пробовал.
Это как на настоящей войне: что мне с того, кто там прав и виноват - Герцог какого-нибудь вшивого герцогства, или его мятежники-бароны: выбрал сторону - стало быть, держись выбранной и воюй до логического упора. Вроде бы и прикольно придумать такое развлечение: сначала за тех повоевать, потом к тем перекинуться, потом наоборот: Однако, всю жизнь в мирах я этого стерегся; и без подобных фокусов полно поводов и соблазнов потерять в себе человеческое; взять хотя бы пол мужской-женский: в каком мире и кто бы мне помешал менять его, как мне вздумается? И то, и другое ведь человек? И там, и там, есть свою плюсы и минусы: женщины лживы, но ветрены, мужчины простоваты, но потливы:
Но уж если я мужчина, то держусь этого строго, я бы даже сказал - узколобо, как баран и не отступая. Именно в силу того, что все или почти все мне доступно, вешаю я себе на судьбу балласт и вериги, в виде добровольных ограничений, а иначе: Об иначе тоже как-нибудь потом порассуждаем, но один маленький сухенький примерчик по поводу моих опасений выдам: я легко могу вживить себе электроды в центр удовольствий в мозгу, установить бесперебойное питание и очищение организму - и тем самым устроить себе бесконечный кайф на всю оставшуюся вечность. Кайф, который круче власти, секса, героина и жратвы. Я попробовал однажды и не на шутку испугался. Я - испугался! Я!.. Есть для меня и более фатальные перспективы, однако и эта нехороша. Да вот, и на меня есть ужасы, что неизбежно! И этого парадокса не избежать, поскольку мое могущество может быть легко побиваемо моими же возможностями, направленными против меня. Недаром сказано, что человек сам себе лучший камикадзе:
Пришлось намертво себе сказать: не хочу! Да и кто бы согласился на подобный беспредельный рай? Думаю - никто. А почему? А потому, что: После, я же сказал, сейчас же пора мне в Питер, не то на работу опоздаю. Впрочем: Кто бы согласился - тот все равно что умер, ни единого бита разницы. Понятно? Нет? Тогда позже подискутируем.
Да, я работаю в одной конторе, типа, помощником брокера числюсь, или брокером уже? - надо в свою трудовую книжку заглянуть, уточнить, зарабатываю честным человеческим трудом на хлеб насущный. А фирма моя занимается ценными бумагами, так сказать - оператор-спекулянт фондового рынка. Раньше я в конторе у братьев Мазкиных трудился, потом сюда, в 'Формула У'. Почему - спросите вы, ведь там больше платили и готовили меня на повышение, сектор банковских векселей возглавлять? Вот именно поэтому и ушел. Деньгами я много тысяч лет пользуюсь, самых разных видов и типов, но ни разу в них не нуждался, разве что по собственному хотению; да и перспективы профессионального и карьерного роста мне по большому оркестровому барабану, бо я покоролевствовал вдоволь, святости хлебнул, вождизмом переболел: А тут удобно: расписание почти свободное, в конце неделе доложусь на Невском 58, начальству, сверю с ними расчеты, получу очередной пучок заданий - и кум королю: хочу - в кино иду, хочу по мирам болтаюсь, ведь я одинокий холостяк, домашнее хозяйство не допекает: И все эти удовольствия - в оплачиваемое рабочее время. Но так, чтобы на начальство случайно не нарваться: Шучу. Мог бы и землекопом вкалывать, я не гордый, да скучновато эдак-то с лопатой, угол обзора узковат.
Что мне нужно сегодня сделать? Заехать на Невский, в офис, провести 'оброчный' час в кабинке, подстерегая случайных клиентов, получить доверенность и якобы съездить за документами по одному адресу: Полтора часа - всего делов.
В моей собственной жизни я зову себя просто Зиэль. В земной жизни, в Полном Питере есть у меня фамилия, имя и отчество:
Г Л А В А 2
Ни войны, ни эпидемии, ни вредные привычки - ничто нас не берет! Похоже, природа неизлечимо подсела на человека.
Питерский 'час пик' не так уж и страшен обывателю, если он пешеход и не торопится к станку с утра пораньше. В советское время - да, хоть в метро, хоть в трамвае, хоть в восемь утра, хоть в шесть вечера - невыносимо всюду: только выкарабкался из транспортной душегубки - сразу же пристроился в длинную и такую же душную во всех прямых и переносных смыслах очередь за: маслом, сигаретами, носками, туалетной бумагой, ботинками, авторучками, билетами в кино, газетами: Постоял вдоволь - и, как правило, купил, не то, так это - все равно пригодится... За телевизорами и холодильниками, автомобилями и квартирами очереди в магазины не стояли; те очереди, которые за социалистическим дефицитом, за так называемыми предметами роскоши, они долгие, живут не только в специальных списках, но прорастают в сердцах и умах человеческих, они надомны, эти очереди, неотвратимы и незыблемы, но зато каждый вовремя подсуетившийся счастливчик знает, что еще три, пять или каких-то восемь лет ожидания - и ему выпадет счастливый черед покупать собственный автомобиль марки 'недофиат-66'. Казалось бы, неудобно этак-то жить, завистливым завтрашним днем, неуютно: Однако, взамен изобилия, наблюдаемого сквозь игольное ушко, стабильность была в обществе, предсказуемость и уверенность в завтрашнем дне. Кто мог знать, что тот завтрашний день - так резко обернется нестабильным сегодняшним?..
Да, а теперь нет никаких очередей за легковыми и грузовыми моторами, но есть ежедневный и изобильный час пик для активных автовладельцев. В метро им ездить унизительно, в пробках стоять - накладно и утомительно, вот и мучаются, бедные, разрываются в намерениях и стимулах, но на велосипеды и трамваи никак не пересаживаются.
Велимиру, принципиально пешему, гораздо проще путешествовать по мегаполису в поисках зарплаты и развлечений: захотел - к его услугам станция метро 'Пионерская', захотел - 'Старая деревня', либо 'Комендантский проспект' - а там двадцать три минуты - и он в офисе. В этот простой будний день Велимир решил почему-то воспользоваться 'купчинской' веткой, хотя обычно предпочитал правобережную линию, все еще менее загруженную пассажирами, чем древняя 'московско-петроградская'. Многоразовая карточка удобнее, но жетон - надежнее, Велимир любил снобствовать на свой манер и пользовался только жетонами, а в наземном транспорте расплачивался наличными. Зато не будет жаба душить - рассуждал он про себя, а чаще вслух - чтобы платить за маршрутку, когда вот-вот подойдет троллейбус, пусть и переполненный малость, но - оплаченный, то есть - почти бесплатный.
Человек - не пчела и не овца, чтобы добровольно сбиваться в рой или в гурт, ему противоестественно ощущать, как со всех сторон в него дышат, упираются, вдавливаются соплеменники, глупцы, не нашедшие лучшего места и времени, чем стоять рядом и оттаптывать тебе остроносые туфли по двести уедов пара: По странному течению обстоятельств, Велимиру несложно путешествовать в переполненном метро: даже утром, когда на некоторых станциях у пассажиров хрустят очки, зонты и кости, Велимир стоит (он очень редко ездит в метро сидя) один, в центре невидимо очерченного круга, диаметром в 91, 5 сантиметра и никаких неудобств с толкотней и защупываниями не имеет. Почему так происходит и почему соблюдается именно такой, довольно странный размер пространства? Да потому.
Есть у Велимира тайные способности, отличающие его от простых граждан и могущие запросто решить 99% с гаком всех мыслимых насущных человеческих потребностей, сверхъестественные способности, которые и столичному архичиновнику из лицензионного комитета не по карману, но нынче в кайф ему жить, почти не выходя из народа, вот он и живет как ему нравится.
На 'Горьковской', при высадке-посадке, выскочила вдруг глумливая цыганская морда из хмурой толпы, кольнула взглядом Велимира - и пропала. Однако, одного этого мига хватило, чтобы благодушное настроение улетучилось, уступив место сонному неудовольствию и смутной тревоге. Велимир выковырнул оба наушника, чтобы музыка не отвлекала, и принялся думать и вспоминать: где бы он мог видеть этого цыганчика со старомодными фиксами в препохабном рту?.. В прошлой жизни, в фильме, или на той неделе?.. 'Следующая станция 'Сенная'. Осторожно, двер:' О. черт! Велимир подналег и против течения успел вывинтиться из вагона на перрон, сопровождаемый энергичными диагнозами и пожеланиями потревоженных пассажиров.
Без восьми десять, чика в чику - успевает к верстаку: И он успел - вовремя, как всегда.
Но, все же, хорошее настроение к нему так и не вернулось в то июньское утро, а неприятность - вот она, не иначе цыган сглазил, - да премерзкая: прощай теперь, мечта плейбоя о сегодняшнем рабочем дне, безнравственно и бессовестно закошенном под личную жизнь и иные развлечения: Но с другой стороны - и деньги командование посулило нешуточные, есть за что землю носом рыть:
Вот как все началось:
- Вил! Срочно к шефу! - Только-только успел поерзать задом - притереться к стулу да ткнуть пальцем в кнопку чайника, чтобы вскипел, да сказать 'скоро будет' в назойливую трубку, - и вот тебе на: алый ноготок с розочкой на длинном пальце стучит по прозрачной пластмассовой переборке:
- Во-первых, здравствуй, Светик мой ясный. Ты как? Отлично выглядишь. Во-вторых:
- Не идиотничай. Бегом к шефу. И причешись, пожалуйста. Я уже хотела тебе на трубку звонить:
- А у меня нет трубки: Вернее, есть, но смотря что понимать под:
- :да вспомнила, что нет: Иди, давай, и прекрати свои пошлости:
- Какие? Изи, изи, детка, тэйк изи: Подойди же поближе к прилавку, видишь же - у меня плечи в окошечко не проходят. Ну Света:
- Грабли спрячь, вот какие. Ты дождешься, лопнет когда-нибудь мое терпение:
- Дождусь, солнышко, ох, дождусь: - Буфера у Светки-секретарши отменные, ноги длинные, личико милое, однако на этом ее достоинства для Велимира и заканчиваются, поскольку она устойчиво глуповата, волосы красит и словарным запасом почти не пользуется, а без этого, без высокого культурного уровня, привередливый Вил делить ложе с замужней дамой и к тому же любовницей шефа - не согласен. Вил - гордец: ранг дублера-любовника, пусть даже у самого шефа - ему низковат представляется. И еще одно достоинство: Светка грозится только, а терпение у нее не лопается и шефу она не закладывает, на это Илонка есть, вторая секретарша.
Наконец-то в операционном зале закончили вечный ремонт, вытеснили в другое помещение орды наглых риэлтеров и их крикливых клиентов. Теперь видно, что это солидный, весь в золоте и лепнине, Зал Фондовых Операций, а не спекульвалютный шаражмонтаж, навроде того, что раскинулся у 'Московских ворот'. В центре зала по небольшому квадратному периметру - ряды мониторов, перед ними тихо сидят группки 'физиков-шизиков' - физических лиц, которые смотрят на бегущие строчки цифр в столбцах и мысленно переводят их в убытки и барыши: Время от времени они бросают свои скудные капиталы на покупки тех или иных бумажных ценностей, чтобы виртуальные выгоды сделать светлой явью: Соросы, н-на фиг: Надеются каждодневной игрой на фондовом рынке сколотить себе состояние. Но это они зря: при том скудном объеме оборотного капитала, который каждый из них может себе позволить - даже и в случае частых выигрышей почти весь навар уходит на комиссионные брокерским фирмам: Впрочем - пусть дерзают, все подпитка фондовому рынку и обслуживающему персоналу оного. Велимир прикидывал про себя не раз и не два: даже с учетом нулевых комиссионных и некоторых его способностей, возможность сделать на этой арене по настоящему крупные 'бабки' и не привлечь при этом постороннего внимания ( любого: налогового, бандитского, административного, конкурентного:), которое всегда вредит дальнейшему ведению дел - весьма призрачная, если прямо не сказать: нулевая. Кусочек века таков: когда ты в коллективе, в бригаде, в ватаге, в артели, в номенклатуре - тебе проще выдержать угрозы извне. Но зато гораздо труднее отлепить, отодрать от себя и поставить на место бывших соратников-неудачников, этих пиявок и прилипал, только и жаждущих присосаться к чужому заслуженному успеху: Но Велимир живет и не высовывается, и ему хорошо.
Крупным самурайским шагом, уверенно, как это и подобает зрелому мужчине, разменявшему недавно четверть века, Велимир пересек зал - Светка семенила рядом и чуть впереди (как они могут бегать и вообще стоять на таких каблучищах?) - и вошел в предбанник.
- О, Фил, привет! Ты к шефу крайний? Или мы вместе по одному делу проходим?
- Привет. (Вот это бас! Велимир привычно позавидовал, что в свое время не догадался завести себе такой же). Да вроде бы. А вернее - сам не знаю. Сейчас Светлана Сергеевна ясность внесет. Да, Светлана, внесешь ведь?
- Обоих звали, Филарет Федотович. Арсений Игоревич велел, чтобы вместе вошли, у него для вас обоих очень важное поручение есть.
- Респект! Быть личным порученцем у самого Арсения Игоревича? А какое, Светик? Ты на ушко шепни, мы с Филом никому-никому не скажем!
- Ты когда-нибудь поумнеешь? Здоровый мужик, а ведешь себя, как: Да, Арсений Игоревич! Оба здесь. Угу. - Света стрельнула в обоих глазами и не глядя, но точно, швырнула трубку на место.
- Заходите.
Личная секретарша - се человек, ярче всех остальных приближенных сотрудников главы учреждения сияющий отраженным светом власти. Приходит к ним такая способность и свойство не вдруг, но обязательно и весьма быстро, и непременным довеском к этой возможности - отраженно сиятельствовать - в каждой секретарше, равно как и в референте, ординарце, денщике, телохранителе прорастает и навсегда пускает корни убеждение: 'И я так могу, и даже лучше! Это недосмотр судьбы, самая обыкновенная случайность, что ему досталось, а не мне. Да, да, да. Сколько раз он пользовался моими подсказками, идеями, знаниями, а еще больше не пользовался, когда как раз нужно было сделать именно так, как ему было говорено: Кто он без меня - чай заварить не может, все на свете забывает, галстук в тон выбрать не умеет, двух слов в письме связать не способен: Начальник: Эх, судьба-индейка:'
'Недостойные холопы Филишка и Вилишка препокорно благодарят ясновельможную панну Светланну за милостивое позволение и земно кланяются' - подумалось Велимиру. Но это он зря - секретарская жизнь еще не успела испортить Свету, хотя по времени - пора бы: Он попытался пропустить Фила вперед, как старшего по возрасту и стажу работы в данной конторе, но Фил так ловко замешкался, что первым в кабинет шефа вступил Велимир.
Шеф тотчас положил перед собой бумагу с текстом и цветными графиками, якобы он изучал все это, поверх нее очки в золотой оправе, энергично встал из-за стола и даже чуточку развел руки, в знак радушного приветствия.
- Велимир Леонидович: - крепкое, сухое рукопожатие энергичного и честного человека, знающего всех своих служащих по имени и отчеству:
- Филарет Федотович: - еще одно такое же, плюс персональная улыбка и общий кивок в сторону кресел:
- Садитесь, братцы, извините, что потревожил и оторвал вас от ваших дел:
У стены, противоположной входной двери, широко раскинулся директорский стол, красного резного дерева; старомодный, кряжистый, по древнему канцелярскому обычаю крытый зеленым сукном, он был похож размерами на авианосец времен второй мировой войны. Торцом к его борту причалил стол для совещаний, совсем иного формата и времени стол, он был гораздо уже в плечах и ростом пониже сантиметров на десять, так что вместе со столом-сюзереном образовывал ступеньку, по которой сверху вниз, от начальника к личному составу, по итогам совещаний и планерок спускались те или иные решения. Даже гигантский двадцатидюймовый электронно-лучевой монитор, отчеканенный чуть ли не в конце прошлого века, не в силах был накренить палубу командирского стола. Давно уже замы Арсения Игоревича и обе его секретарши намекали, что пора бы все эти чудища сдать в антикварную лавку, а кабинет оборудовать единым мебельным комплектом, по специально разработанному дизайнерами проекту. Поставить и открыть на столе нормальный ноутбук, лейблом наружу, какая разница - на чем в тетрис и марьяж играть? Или, на худой конец, десктоп, но с нормальным плоским экраном: люди ведь смотрят и оценивают - кому, в чье управление они собираются доверить свои капиталы и сбережения?
Но шефу хотелось слыть ультрапродвинутым бизнесменом в архаичных интерьерах и он категорически пресекал все попытки канцелярского апшрейда у себя в норе.
Шеф завершил полный круг по кабинету и вновь плюхнулся в свое директорское кресло, по счастью, той же гарнитурной принадлежности, что и стол, ибо иная, менее прочная мебель, могла и не выдержать испытаний.
' Однажды, в самый неподходящий для этого момент, у тебя лопнут брюки, - подумал Велимир, - этакий широкий таз надо носить аккуратно и точно, не ударяя им со всего маха о твердую поверхность:'
- Вас что-то, рассмешило, Велимир Леонидович?
- Нет, Арсений Игоревич, это нервное.
- Почему нервное? - Шеф сцепил в замок руки и дружелюбно улыбнулся. Очевидно было, что нервничает как раз шеф.
- Срочный вызов к Самому. Причину заранее не объясняют, премиальных не предвидится, индексы уже целую неделю, как вялые, вызов неожиданный, вызвали сразу двоих: Необычно. - Велимиру очень нравится мыслить вслух, и делать это энергично и красиво, так, чтобы у слушателей создавалось полное впечатление, что перед ними человек умный и серьезный, вылитый положительный герой из телесериалов.
- Логично рассуждаете. Но вдруг я вызвал вас обоих, чтобы вне очереди наградить деньгами или новыми должностями? Оба вы работаете неплохо, прибыль в дом приносите, сора из избы не метете: - При последних словах Арсений Игоревич поднажал голосом, чтобы сотрудники задумались над тончайшим намеком.
' Ага, сора из избы: Вот ведь какой он ловкий кукловод, наш шеф, истинный интриган и заправила, не иначе Карнеги обчитался. Намеками, все намеками:'
- Не метем, это точно. Но ко всем видам денег, о которых вы упомянули в виде перспективы для нас, к деньгам как таковым, вне зависимости от их цвета кожи и прописки, относимся хорошо: и страстно и платонически, и по-родственному, и по-дружески, но всегда с любовью. - Это Филарет Федотович разомкнул уста. Человек-пароход! Такая длинная фраза совсем не в его обычае, так ведь и ситуация не рядовая:
'Вот у кого нервы из нержавейки', - подумалось Велимиру. Он уже с год как присматривался к этому Филу-Филарету и не мог припомнить, чтобы тот хоть раз утратил невозмутимость: Он кивком подтвердил свое согласие со словами коллеги и вновь уставился на шефа.
- Тогда у меня есть для вас предложение. Криминала ни малейшего, но деньги за ваш труд могут быть очень серьезные, при условии полной конфиденциальности. Полной, я говорю. И когда я говорю полной - это значит, что я вам не угрожаю, но я вас со всей ответственностью предупреждаю.
- Предупреждаете не угрожая о чем, Арсений Игоревич? - Шеф схватил очки и посадил их на лицо, сделал это чуточку криво и забыл поправить.
- О том, чтобы вы оба держали язык за зубами. Ответственность за болтовню будет велика, вот о чем, Велимир Леонидович. Понятно?
- Так точно, время-то военное. Но остались еще неяс:
- А вам, Филарет Федотович? Понятно?
- Пока да.
Шеф повернул окуляры в сторону Вила, посверлил его взглядом.
- Извините, что перебил вас, Велимир Леонидович. Что вы хотели спросить?
- Про конфи:денциальность я все понял. А вот что это могут быть за деньги, и какое задание предстоит за это выполнить: ну:, нам с Филом?
- Правильнее было бы поменять местами части вашего вопроса, э-э: Вил, да? Раз уж вы пустились в американизмы? Фил, Вил, Арчи: Светти-претти: Сначала принято узнавать о деле, потом о размерах вознаграждения за исполненное. За - исполненное! И пока вы у меня в кабинете, а не я у вас, то давайте будем соблюдать традиции русского флота, коему я отдал семь лет беспорочной офицерской службы, а именно: друг-друга в моем присутствии называть по имени и отчеству. Хорошо?
- Да, Арсений Игоревич. Извините, Филарет Ионович.
- Федотович.
- Федотович, извините еще раз публично. Лично я готов выполнить любое задание, раз оно без криминала и за большие деньги. Я просто создан для больших денег, и им давно пора бы это понять. Но хотел бы выслушать суть его и поподробнее узнать о сумме аккордных. Слово большой, большие - оно ведь совершенно по разному может восприниматься разными же людьми. Кто-то нефтяным шейхом в Кувейте работает, в роскоши купается, а для меня так и миллион евро - значительная сумма. - Велимир перестал улыбаться и подобрался, - он умел, когда надо, казаться серьезным, но его безупречная деловая и служебная репутация позволяли ему и некоторую развязность в поведении. Его считали слегка прибабахнутым, но очень хватким и толковым и Велимиру такая репутация была по душе.
- А вы? Филарет Федотович?
- И я готов.
- Очхор. Очень хорошо: Начнем с яйца? Или сразу быка за рога? Света! Что будете, господа, чай, кофе?
- Чай. - Откликнулся Велимир.
- Кофе. - Кивнул Филарет Федотович.
- Крепкий, слабый, черный, зеленый, заварной, растворимый, с сахаром, без сахара, с молоком, со сливками, с лимоном?.. Коньяк и ром могу предложить только после работы. Этого добра, кстати, у нас тоже должно бы хватать, да Света?
- У нас есть все, Арсений Игоревич, и хватит на всех в любое время суток.
- Обычный черный, без бергамота, с сахаром. Две ложечки, сударыня. И пусть чай будет горячим. - Велимир небрежным взмахом показал девушке, что отпускает ее выполнять заказ, но та лишь убрала улыбку, предназначенную исключительно шефу, и перевела взгляд на Филарета.
- Крепкий черный 'эспрессо' без сахара. - Филарет никак не прожестикулировал свою просьбу и вообще невозможно оказалось понять, куда направлен его взгляд, голос же был абсолютно бесцветен, несмотря на силу и густоту.
- Света, сделай, пожалуйста. И мне 'эспрессо', такой же маленький, но слабенький, как 'американо', и одну ложечку сахару в него. И ни для кого меня нет. Даже если Владимир Владимирович из Кремля позвонит, или Джорджи Буш-юниор из не нашего Белого Дома. Ладно?
- А: Борис Сергеевич? Он ведь должен вскоре позвонить, вот-вот должен позвонить и вы сами велели напомнить, что это сверхважно? Что ему сказать?
- Это как раз связано с нашим сегодняшним совещанием. Скажешь, что я у 'губернантки' на приеме, но скоро вернусь. И вот моя трубка, кстати, подзаряди и отруби все левые входящие. На остальные реагируй по обстоятельствам, на семейные звонки - в свете вышеизложенного. На совещании - и точка! Никого не пускать, самой не заходить, пока лично не позову. Все.
- А как же кофе с чаем?
- Принесешь, Светочка, для напитков сделаешь одно-единственное исключение - принесешь, повернешься, выйдешь - и на стражу, чего непонятного? - Шефа пробило внезапное раздражение и Света поспешно выбежала из кабинета, в такие минуты она пугалась своего повелителя и из влиятельной персоны, приближенной к телу и уху, превращалась просто в старательную и верную секретаршу:
- Филарет Федотович!
- Да, Арсений Игоревич?
- Вы помните сдвоенную сделку по 'Норникелю' и 'РАО', мартовскую, с москвичами?
- Ну, так: Которая на сто двадцать четыре тысячи условных,?
- Тише, ради бога, убавьте звук, умерьте голос. Абсолютно верно. Имен не надо называть, но контрагента помните?
- Да. В лицо, по фамилии, условия сделки. Сумма комиссионных. Особые условия:
- Этого достаточно, достаточно. Велимир Леонидович, вы понимаете, о ком я говорю?
- Понимаю, я ведь с ним и согласовывал договор, плюс особые условия, тот еще вампир.
- Волчара, да. Позапозавчера он погиб при весьма странных обстоятельствах и вместе с ним пропали важнейшие документы. Вам предлагается их найти, действуя параллельно органам и на шаг впереди.
- Арсений Игоревич, вы это называете 'ни малейшего криминала'?
- Именно. Сюда ставь, ставь, Света и второй рейс отложи на потом, посуда постоит, ничего ей не сделается. - Шеф указал секретарше на дверь и все опять удивились отчетливой злобности этого жеста.