Когда мы с тобой возвратимся домой,
Наступит лозы созреванье
И праздничным будет в домах непокой,
Как терпкого сока дыханье.
Мы день проведем на высоких холмах,
Слиянье свое предвкушая
Со всем, что творится в веселых домах
Давно позабытого края.
Мы встретим закат на реке Иордан,
Где жены до ночи стирают.
А может, там только кровавый туман
На флейте песчаной играет?
Перепад напряжения. Лампа
Съеживается до лучины.
К нашим спинам – кусачки, лапы
Тьмы коричневой, мертвечины
Вдруг метнулись, но освещенье
Разгорелось быстрей, чем гасло,
И опять над поверженной тенью
Льются золото, мед и масло.
Не волнуйся, уже так бывало,
Не спеша, допиши страницу.
Я пока просмотрю журналы,
Может, что-нибудь прояснится.
Нет же, сердце, как в двери путник,
Ждет-пождет, и опять колотит,
Будто в наших вечерних буднях
Что-то важное происходит.
Что-то тонкое, при котором
Отделяется свет от дыма:
Обратимо в теченье скором,
Но в позднейшем – необратимо.
Так трещит тетива миокарда,
Выметая фаланги с клавиш,
Так заведомо бита карта,
На которую все поставишь,
Так в мансардах весны под вечер
Октябри растирают краски.
Оттого-то твои предплечья
Так застенчивы в жажде ласки.
Оттого-то, случайной речью
Твои легкие кудри листая,
Я полночного мрака крепче
Обниму тебя, золотая.
* * *
Byron
Белой бабочкой – серой в тумане
Кривизна возвращается в круг.
В вечномерзлый асфальт расставаний
Не вомнутся ни зонт, ни каблук.
Переклички трамвайные глухи,
На плацдарме меж двух бакалей
Раздаются старушечьи слухи
О фортуне, о жизни моей.
Из окна своего бельэтажа
Ты увидишь дома, терема,
Мукомольные замки, и даже –
Где Казанской дороги тесьма
Твой квартал обметала трикраты –
Ты увидишь цветок зверобой,
Запыленный, на шпале распятый,
Тем не менее – рядом с тобой.
Я же, милая, душной подземкой
Продвигаюсь, как вброд по реке:
Два словечка с восточною немкой
На бравурном ее языке,
Инвалида шаманская злоба,
У колонны разбитый кефир,
А в извилинах, вроде микроба,
Копошится невиданный мир –
Тот заветный, куда даже Вертер
Не гонял своих тощих коров
И откуда в просторном конверте
Мне пришло только несколько слов:
«Белой бабочкой – серой в тумане…
Продолжай, если можешь» – а я?
Я могу только пить Гурджаани
И держаться вдали от жилья.
Голубые строения МИДа
Мне едва ли доставят уют,
Ибо в сердце любовь и обида,
Как матросы по мачтам, снуют.
В продолженье киосков табачных
Вижу ласточки острый замах,
Золотистые пленки на башнях
И малиновый свет на холмах.
Пусть и день мой уже на исходе –
Я не буду тебя теребить.
Серый диск, замирая на взводе,
Тяготит телефонную нить.
Дальше – грохот колодезной цепи,
Колокольные плески ведра,
Будто в школе на старой Зацепе
Нажимается кнопка – пора!
С этим звуком бросаются в зенки
Антикварные листья с аллей,
Накаленное «М» у подземки
Разбивается вдрызг о троллей,
Всех огней разбегаются грани,
Усмиряется гул с высотой.
«Белой бабочкой – серой в тумане» –
Что же дальше, помилуй, постой…
Ну что нам делать в той дали,
Где ветви персика цвели,
Где белым ливнем лепестки,
Как будто птичья благодать,
Скрывают зеркало реки:
Ни подсмотреть, ни угадать.
Крутая тропка. Вверх по ней –
Увидишь домик средь камней.
Там древний Лаоцзе сидел,
Раскачиваясь, как сова.
Отрекшийся от дольних дел,
Он пел заветные слова.
И был он мудростью немал:
И лес, и люд ему внимал.
Но смысл и звуки тех речей
Уже не помнит старожил,
Не помнят каменный ручей
И аметист из светлых жил.
И только персиковый рой
Два слова вымолвит порой.
Так шепчет малое дитя
Слова-диковины, пока,
Привычки наши обретя,
Не утеряет языка.
И горше мысли в мире нет:
«Лети, мой персиковый цвет!»
* * *
Дивный остров Лемурия тем знаменит,
Что на нем обитают лемуры, на вид –
То ли кошки, то ль совы, а все же –
На людей они чем-то похожи.
Дивный остров Лемурия тем знаменит,
Что на нем целый день соловей голосит,
Завезенный каким-то пиратом –
Тенорком голосит виноватым.
Что за остров Лемурия! В нетях ветвей
Ни клыкастого тигра не встретишь, ни змей,
И вулканы лежат в летаргии,
И полночные страхи – другие.
Ты усни, и тебя не встревожат во сне
Даже тени алоэ на белой стене,
Даже поздние таксомоторы
Да на кухне грошовые споры.
И четыре Марии, и Яков с Петром,
И любимый Его ученик
Не могли разобрать: это дальний ли гром
Или слабый учителя крик?
Добродетели древних четыре и три
Новых – Вера, Надежда, Любовь –
Напряженно шептали друг другу: «Смотри,
Там, на среднем из черных столбов,
Как сухая стрекозка на тонкой игле,
Он парит, отрешенный от толп,
И неясно, что держит его на земле,
Ведь не этот тонюсенький столп?
Или то Энтомолог, паучья душа,
Молей, мух, мотыльков властелин,
Разбирает находки свои не спеша
На истрепанном бархате глин?
Ни ответа, ни знака. Лишь туча вдали.
Только этого мало толпе,
И зеваки гуськом, вереницей пошли,
Потянулись назад по тропе.
Всю неделю сердца обещание жгло,
Но назло осаждателям касс
Завершаются страсти легко и светло,
Как в бочонке кончается квас.
Чертыхаясь, крестьяне спускаются вниз,
К недолатанным крышам своим,
Над которыми радужно переплелись
Вешний свет, виноградников дым.
Потому что без дыма не будет лозы,
Червоточина будет и прах,
А без вешнего света, без Божьей слезы
Будет зябко и пусто в мехах.
Опекайте лозу до осенних щедрот,
Чтобы ягода влагу дала;
Если некогда гость неурочный придет,
Чтобы жажда его не взяла.
Кто классиком не может стать,
Кому не в жилу отражать
Трюизмом движимое время;
Кто не выдерживает стиль,
А в голове такая гиль,
Какой не ведали в богеме
Кто романтически хорош
В стекле вагонном, но похож
При ярком свете на сатира;
Кто с заграницей не знаком,
Но беспардонным языком
Промел уже две трети мира
Кто фармазон и маргинал,
Кто корифеев в рот имел
Вразрез общественному вкусу,
А за столом считал ворон
И к Амаретто ди Сарон
Просил селедку для закусу
Кто в замышленьях Одиссей,
Зато под лампою своей
Ни тпру, ни ну, и спать не сможет,
А если ляжет поутру
Под одеяло, как в нору,
Так там три месяца берложит
Кто нет, не может быть ничем,
Кто от рожденья глух и нем,
И червь, и раб, и финтифлюшка,
И запах, как от кабана,
Как тут обмолвилась одна
Интеллигентная старушка
Кто проморгал, не испытал
Живого чувства идеал,
И первый бал, и шквал сирени,
Рисуя свалку у моста,
И снег, и сверху тра-та-та,
И крик мента, и вой сирены
Кто так и ходит взад-вперед
(Дантиста или друга ждет?),
Считая выдохи и вдохи;
Кто бредит ямою без дна
И в свете общего рожна –
Последний выродок эпохи
Кто ускользнет за окоем,
И вы не вспомните о нем
В своей печати запоздалой,
Но будет снова дух его
Стучаться в ваше естество
Для жизни, прежде небывалой
Так в отопительной трубе
Стучали, будто из гэбэ,
Так комендантскою порою
В глухой стене урчит сверло
Иль точит мышь свое грызло
И жизнь не кажется игрою
Вот наспех сляпанный портрет,
Замаскированный под бред,
В котором редко смысл маячит.
А сам-то, горе-аноним,
Хоть четверть часика над ним
Подумал: что все это значит?
* * *
Уходил за Брежневым Андропов
Инеем, снегами тайных троп,
И гадала глупая Европа:
Плюс иль минус ей один андроп?
Ставили на площади на Красной
Заграждения легкие врагу.
Черный ворон, чистый и прекрасный
Голубем казался на снегу.
Мужики варганили помосты,
И кувалды тюкали в Кремле,
А в моем дому звенели тосты,
Ибо я родился в феврале.
Этот год без цифры, по названью
Рамки календарные дробя,
Вплоть до высшего образования,
Все мне дал, как будто снял с себя.
Я его хрустальным душкой помню,
Барышней, чахоточной навек.
Он меня не слал в каменоломни
И не двоил срока за побег.
Никуда я не бегу отсюда,
Не бежал, не бегивал, не бёг.
Белый снег лелею, словно чудо,
И в глазах читаю между строк.
* * *
Для чего ты меня припасаешь?
Для чего, я понять не могу,
Ты так вольно меня выпасаешь
На блистающем шумном лугу?
Я и так уже видел немало:
Как навязчивы звезды в горах,
Как родных моих смерть обнимала
И как пала империя в прах.
Видел Рим и Флоренцию, ведал
Униженье за тощий ломоть,
На пирах беленою обедал
И мечтал немоту побороть.
Но испробую голос – и стремя
Беспощадно врезается в бок:
«Не причина, не место, не время –
Я один укажу тебе срок!»
Сколько можно безвольной личинкой
Набухать дармовою тоской,
Этот снег со змеиной горчинкой,
Обжигаясь, держать за щекой?
Эти тучи, смолой налитые,
Я давно замечаю во сне.
Но зачем тебе здесь понятые
И пред кем очевидствовать мне?
На небе есть царапина -
Лазурная дыра.
Мне в той дыре Сараево
Привиделось вчера.
Я слышал песенку одну
В дорожном кабаке
На непонятном, но родном,
Славянском языке.
Кто затащил меня туда,
В каком похмельном сне?
Махорка, жирная еда –
Все это не по мне.
Метались девки вверх и вниз
В истерзанном белье,
А на эстраде пел на бис
Безумный шансонье.
Он был не стар, но лысоват,
С губами в пол-лица.
Он каблуками рисовал,
Манжетами бряцал.
Он извивался, как гюрза,
Как дикий зверь, хрипел.
Внезапно скатывался за
Глотком вина – и пел
На простенький, на пошленький,
На шустренький мотив:
«Сараево, Сараево,
Сараево – прости!»
Он преломлял и отражал
Фасетками зрачка
Победный гогот горожан
И горечь шашлыка,
Чесночный дух, табачный чад,
Щеки продажной пыл -
И я запомнил все подряд,
А музыку – забыл.
Она везде со мной была,
Ревнуя к портмоне.
Она вино со мной пила,
И морщилась на дне.
Она взвивалась до высот,
Как камень из пращи,
Но дзынь – и кончилась, и вот
Ищи ее – свищи.
И оттого-то сердце мне
Опутала печаль.
Не жалко мне эрцгерцога
И принципов не жаль.
Не жаль ни принцев, ни солдат –
Их нарожает свет,
А жалко только музыку,
Которой с нами нет.
Теперь, последнее звено
Из рода неумех,
Я – тень ее. Мне суждено
И велено за всех
Тех, кто пригубил на пятак
И кто свалился с ног,
Тех, кто за деньги и за так
В сырую землю лег,
Твердить с улыбкой фраера
Глухой речитатив:
«Сараево, Сараево,
Сараево – прости!»
Зачем, какую манну мне
Вымаливать у птах
Губами деревянными
На майских холодах?
Перебинтован марлей туч
Лазоревый порез.
И это – только первое,
Чего нам ждать с небес.
* * *
Жизнь просто пройдет по Остоженке,
До Обыденского угла,
И цветочница в тертой кожанке
Не подскажет, где та прошла.
Эта жизнь пройдет незамеченной
Мимо нищего, и мента,
И печальной гулящей женщины
С сигареткой в изломе рта.
Облекаясь листвой, афишами,
Повернет на площадь, тиха,
И таксиста рожок обиженный
Троекратно даст петуха.
Я же, взглядом минуя вывески
И шатучих лесов настил,
Подивлюсь, как Илья Обыденский
Паруса свои распустил,
Как бушприта его сияние
Достигает надземных вод,
Как в зарницах ликуют здания,
И не жалко, что жизнь пройдет,
Что прорежется нотой альтовой
И до самых Тверских Ворот
Этот коврик свернет асфальтовый
И с собой его унесет.
Флоренция
Как привычно Флоренцию нам матюгать,
Нарочитою желчью за Данта рыгать,
А и нынче пожить в ней попробуй
Без монет и с пустою утробой.
Под ногой – тротуара зыбучий канат,
А на стреме – албанец, и курд, и хорват.
Только голуби брезгуют биться
За кусок недоделанной пиццы.
Меж Уффици и Питти – позорный поток,
Точно кляузы, гонит и шлет на восток
(Вру: на запад) холерные воды.
Не гунди, проповедник, доматывай срок.
Завтра в пламени будет последний глоток
Униженья, и первый – свободы.
Эпитафия
Разлетелся твой каждый атом,
Что акации легкий цвет.
В занебесный асфальт закатан
С асфоделями твой портрет.
А твой сотовый, твой мобильный
Продолжает звонить и звать,
И тяжелый гудок могильный
Отсылает сигналы вспять.
Еще рыдает фисгармония
Лесов, взметенных на попа,
Но поселилась дисгармония
В скорлупке серого клопа.
Он выбирается из трубочки
Листа, где был его постой,
Как трезвый Флинт из тесной рубочки
Перед ревущей широтой.
За ним – осин кривые вытачки,
Ночного холода напасть,
А перед ним на тонкой ниточке –
Весь мир, который должен пасть.
Ползет, ползет, кольцо бензольное,
Терцинной желчи торжество,
И почва нищая, подзольная
Дрожит под лапками его.
* * *
Я помню тот Ванинский порт
Песня
У краешка первого тома
Певца Заратустры и звезд
Горящего Белого Дома
Стоит фотография в рост.
С фланелькой в руке отрешенной
Ты спросишь: «Зачем эта блажь?
Зачем по вишневому шпону
Рассыпался горький поташ?»
Теперь-то в общественной нише
Мы крепко и сытно сидим,
Не ценим безумного Ницше,
Хоть мяса почти не едим;
Достойно и ровно сгораем
Над воском семьи и труда…
Так странно: нам виделась раем
Та зябкая осень, когда,
Смердя волдырями на коже,
Мы вышли из тесных реторт
На вольную волю. И все же –
Я помню тот Ванинский порт.
Я помню те речи с балкона,
Мерцающий гул винтовой,
Мышиные рати ОМОНа,
Старухи поверженной вой.
Я помню, как танковой грязью
Рыгал телевизор в ночи,
Как студии полнились мразью,
Как млели в тепле москвичи.
До смертного часа земного
Душа не отыщет схорон
От дикого свиста ночного,
Летящего в восемь сторон.
Но, пыль вытирая на блюде,
Ты мне повторяешь: «У нас
Бывают приличные люди,
В субботу приходят, как раз».
И я, чтобы лишних находок
Не выпало добрым глазам,
Обратною надписью «Kodak»
Захлопну тот дымный сезам.
О’Революция!
Дух революции – ветер с залива.
Дождь. На щитах размываются строки.
В банке последняя тонет олива.
К банку напротив подъехал Чероки.
Родина вовсе не кажется раем,
Если смотреть с типового балкона.
- Щас бы тротилу, товарищ О’Брайен!
- Лучше пластиту, товарищ О’Коннор.
Стынет желудок от прошлого ланча,
Бабы не едут; одни отговорки.
Может, нашли джентльменов помладше.
Или постарше, а мы – на галерке.
Стоит ли гнить в разоренной квартире,
Если мы счастье в борьбе не нарыли?
- Как там, у Маркса, товарищ О’Лири?
- Зимние скидки, товарищ О’Рили.
Мысли змеятся, как песни друида,
Шило в мозгу, точно смерть Кухулина.
Где мой костюмчик из серого твида,
Кресло, сигара, коньяк у камина?
Мили и мили душа пропахала
Носом, и снова – в родные тенёта?
- Жахнем по кружке, товарищ О’Хара?
- Можно и больше, товарищ… О, кто ты?
Вечер. Закрылись ворота на верфи.
С неба метет. На термометре – минус.
Спит за столом неприкаянный Мэрфи,
Нежно за горло прижав к себе Гиннес.
Мне олово в губы и в ухо свинец,
Мне сердце свела иглокожесть,
И я помираю, как Гамлет-отец,
В саду на скамеечке ежась.
Оставьте, цикады, уйми, саранча,
Свои маникюрные пилки.
На мне рубероид с чужого плеча
И в темя втыкаются вилки.
Механики сцены еще на пути,
И ветви звенят номерками,
И рыбная спинка лежит на кости,
И трубы не пыжатся в яме.
А я помираю, как Гамлет-старик,
Микробом в пустом балахоне.
Не знаю, явлюсь ли хотя бы на миг
На вашей дощатой ладони.
Родные никак не приходят за мной,
Но гоголем, но Фортинбрасом
Идет победивший, идет заводной,
Веселый искусственный разум.
* * *
Вот день святого Патрика,
А где он, выпивон?
Лишь только снега патокой
Сочится небосклон.
Как будто снега фабрику
Открыли в облаках,
А солнечную паприку
Попрятали в мешках.
Весна такая поздняя,
На зависть декабрю.
Тоска великопостная
И радость снегирю.
Но с веточки на веточку,
За птицами следя,
Сырые окна в клеточку
По крышам обходя,
Со скрипочки на скрипочку
В скрипичный ледоход
Душа моя на цыпочках
За пивом отойдет.
Возьмет шестерку Балтику,
А после, так и быть,
Наловит с неба патоку,
Чтоб пиво закусить.
* * *
Там, где кончалась сельская дорога,
Но продолжалась лесополоса,
Ты повстречала вдумчивого бога,
Живущего в ступице колеса.
Неужто зря с поблекшими очами,
Чуть шаркая в шафрановой пыли,
Мы восемью нетвердыми плечами
Тебя сквозь город детства пронесли?
Неужто зря мы крылышком из хлеба
Стеклянный прикрывали ободок,
Заглядываясь в пасмурное небо,
Сочившее свой мятный холодок?
О, как легко вращаются колеса!
Едва уйдя от тучи обложной,
Гудит железный лоб электровоза –
В Москву, в Москву! – по стрелке жестяной.
Мы до вокзала в тамбуре молчали,
Угадывая, у кого из нас
Ты вновь родишься, обнулив печали,
В четвертый, пятый – нет, в который раз?
Летний вечер с лицом китаёза,
Расставанья медлительный жар.
Наши встречи – высокая проза,
Только я не люблю этот жанр.
Я не жалую Кафку и Пруста –
Жирный минус мне в эту графу,
Но до рези, до лобного хруста
Жадно вчитываюсь в Ду Фу.
Видишь, осень стоит на пороге,
Как повстанцы у наших столиц.
Я – чиновник на голой дороге,
Одуревший от скрипа ступиц.
Знаешь, нужно полжизни учиться,
Голодать, подниматься чуть свет,
Чтобы взять в собеседники птицу
И бамбука услышать совет.
Иероглифов пни и коряги
Корчевать, утопая в поту,
Чтоб на рисовой плотной бумаге
Беглой тушью прорвать немоту.
Ну, а толку-то? В масляной дымке,
Вместо глаз, удивленных навек,
Ждут налоги, суды, недоимки,
Анонимки, доносы наверх.
И нетрудно за всей круговертью,
Как со сменщиком, в зябкую рань
Разминуться с любовью и смертью
По пути из Лишани в Фэнсянь.
Лишней косточкой бегать по счётам
И мотаться ольхой на ветру,
Вспоминая – да ладно, да что там! –
Домышляя, как сон поутру,
Этих линий графитовый шорох,
Полнолунья расслабленный свет,
Эти блёстки в твоих разговорах –
Словно плещется рыба в озерах,
На которых следов наших нет.
Что ж, когда-то мы были большими
И с драконами дружбу вели,
А теперь – только полое имя,
Сыпь и перхоть на коже земли.
Ты наешься интригою праздной,
Я сбегу от тебя, невредим.
Императорской желтой и красной,
Гордой осенью – мы победим.
* * *
Изобрели святые аквариумисты
Молельный ящик на шесть персон,
Где блуждают рдесты и стрелолисты
И где лилий слышится перезвон.
Облетев оттаявшие бульвары,
Тополя и липы в нижнем белье,
Он завис над нашими головами,
Разминувшись с братьями Монгольфье.
О, блажен тот юный, через соломку
Сосущий музыку из воды.
Его шаг неловкий, его голос ломкий
Запомнят ветреные пруды.
А мы, взбираясь на верх скамейки
И о чем-то памятном гогоча,
Уже не откроем своей Америки
Бороздой бесхитростного ключа.
Еще можно освоить искусство гребли,
Утешаться бликами на весле,
Но уже не плыть, раздвигая стебли
Молний, тянущихся к земле.
Над нами свертывается пространство,
Как глазное яблоко в кипятке,
И Святой недели пивное пьянство
Прорастает жестью на языке.
Подожди, не спи, мой братан, земеля –
Пока глаза твои не мертвы,
Я еще прочту по ним Miserere,
Заглотнув пузырчатой синевы.
Мне так не сказал Заратустра,
Отдраивший солнца пятак,
А так мне напел Челентано –
Тихонько – на ушко – вот так.
Он выпустил сальную шутку,
Как ветер из корня штанин,
И сунул волшебную дудку
В карман мой, как мент – героин.
С тех пор, ни минуты не званы,
Настырней, чем мухи на мед,
Москиты, жуки, тараканы
Стремятся ко мне в хоровод.
Со мною московские парки
По водам идут на бровях,
И службу забывшие парки
Визжат на скрипучих ветвях.
Меня научил Церетели,
Хозяин плавильных печей,
Вливать не мочу – цинандали
В пространство белесых ночей.
И серого сплава громады,
Сопя за моею спиной,
Моей ожидают команды
К походу за перцем и хной.
У столика возле фонтана
Присяду на зов шашлыка.
Простите, бомжи и путаны,
Мне взгляд мой чуть-чуть свысока,
Джин-тоник, вощеный ботинок,
Смешное мое щегольство.
Ведь так мне напел Челентано –
В ответе ли я за него?
За легкую эту заботу
О хлебе и бабе на час,
За хищную эту зевоту
Огня в полуметре от нас.
За то, что на днище прицепа
Плюем на истершийся трос
И что в перекрестье прицела
Живем и ревнуем всерьез.
Как трель к своему телефону,
Возьму у Треченто взаймы
Ту песню, что пел Челентано
Сквозь пепел великой чумы.
В фонтане обмою обновку,
Что птахою рвется из рук,
Нажму неприметную кнопку,
И ты, мой единственный друг –
Услышишь в уборной ли, в ванной,
Осилив и хмель, и постель,
Не странный звучок и не жданный,
А просто – неясно, откель.
Не ангел сбивает печати,
Не в роще икает ружье…
А это – от светлой печали
Взрывается сердце мое.
Я забывал о парте,
О пресных ее азах
За книгой о Бонапарте
И о пустых слезах.
Был лист папиросный тонок,
Как дамской вуали газ.
Ее написал жиденок,
Из лавки сбежавший в Гарц.
Мне ливень, дырявя лужи,
По стокам оконных рам
Отстукивал марш не хуже,
Чем бравый мосье Легран.
И я понимал сквозь лепет
Надежды, мечтанья рябь:
Никто нас – таких – не любит,
И я продолжаю ряд.
Madame, над тетрадкой плача,
Другому оставит сласть.
Величие – вот задача,
Над миром полет и власть.
Стараюсь благоговейно
Сказать – чтоб слыхал вдали:
Ты спас меня, Генрих Гейне,
От лезвия и петли.
Ты сжег меня, Генрих Гейне,
С тех пор на чужих пирах
Я так и лежу – ничейной,
Растоптанной горсткой – прах.
На плитах, в подземке тесной,
Где время толпой кружит.
И я лишь тогда воскресну,
Когда ты прикажешь, жид.
Ко мне приблудилась бродяжка-музыка,
Когда я к дому кошелки нес –
Простая, как воровская «Мурка»,
И верная, как шелудивый пес.
Ускорив шаг, огибая здания,
Кивнув соседскому костылю,
Я не отвяжусь от нее – от знания,
Что я до сих пор тебя люблю.
Ты можешь родить второго, третьего
Ребенка, удвоиться в толщине,
Морщинки свои поменять на трещины –
Провалы в памяти обо мне.
Ты можешь клясться – рукой к Писанию –
Что ты не родня моему ребру,
Уехать в Израиль – да хоть в Танзанию,
Но я все равно тебя люблю.
Не крепче – тоньше. Острее лезвия,
Апрельских вкрадчивее лучей,
Живого голоса бесполезнее
И терпеливее кирпичей.
Другие лечатся лёвенброями,
Шагают кумами королю.
Другие – дачи себе построили,
А я до сих пор тебя люблю.
Бреду маньяком с улыбкой дикою
За тенью, что вдалеке рябит.
Не озирайся же, Эвридика,
Мы ведь еще не пришли в Аид.
Все лето пела стрекозка-смертница,
С понтом – не слышала приговор.
Иголка скачет, пластинка вертится
И я до сих пор – до сих пор – до сих пор…
На черной лестнице мозга,
Где мыслей сечется ход,
Цветет золотая розга
И зверобой цветет.
Оттуда сквозит Мещера –
Бессонница, гарь, жара.
И в будущем – вечно «скоро»,
И в прошлом – только «вчера».
Карьеров карцеры, клетки,
Створоженная вода.
Обглоданных рельсов ветки,
Растущие в никуда.
Оттуда свой дымный хобот
Спускает вниз небосвод.
Но там, где никто не ходит,
Куда заколочен вход –
Зачем этот строй вероник,
Хвощей веселящий газ
И папоротных воронок
Хозяин – вороний глаз?
Зачем приладили боги
Меня с сознаньем моим
К сосудику недотроги
Взрывателем часовым?
* * *
Летает жулик словесный
В высокой кроне древесной.
Она – как взбитые сливки,
А он – ловелас в отставке.
Она отцветает снегом,
А он – не учи ученых –
Крадет зажигалки с неба
И шпильки с душистых челок.
Кратка огласовка лета
В тисках грозового йота.
Закатов густое лечо
И утро в разводах йода.
Пусть стынут в кафе жульены,
Крем-сода бурчит, насупясь.
Нас видеть хотят жасмины,
Откосов мокрая супесь.
Нас ждут корабли на рейде,
Восторженные еврейки,
Бочонки олив соленых
И море в лучах зеленых.
И встречных составов пена,
В которой дрожат фрамуги.
Радарам не взять на пеленг
Разбег воровской фелюги.
Кратка огласовка лета,
Быстра, как огонь в соломе.
Воскликнешь – а слова нету,
И все утопает в громе.
И только – выше и выше,
Как будто из сердца вычет,
У тучи в подкладке шаря,
Не змей, не воздушный шарик –
Летает небесный жулик,
Сгорает, как серный жупел,
А я – у окна сижу я
И в горсть собираю – пепел.
Под вербой простимся с водочкой,
Сирень позовет за пивом,
А осень нацедит хереса
В кулечки из хрупких листьев.
Палатки сдует в Хохляндию,
Собак разгонит по детским садам,
Как сердце мое, пустым.
А ты ведь не против хереса?
Он гуще, чем кровь ягненка,
Он ярче раствора хрома
И мягче твоей ладони.
Куда нам со всем своим барахлом
Сквозь зоркую осень бечь?
* * *
Ночью проснулся, а утром – вставать.
Сладкие корки от сна отрывать
Жалко, смешно, некрасиво.
Сон бородинский, орловский мой сон
Был на последней сметане мешен
И подрумянен на диво.
Я кувыркался во сне, как в меду,
Словно забор перелез и краду
Чье-то священное жито.
Там и лицо твое – росчерк и штрих –
Парою губ окрыленных моих
Было, как улей, обжито.
Вот, я проснулся в холодном поту
Самоубийцей на Крымском мосту,
Взрезан улыбкой немою.
Значит, не зря ты боялась ходить
Там, где кружит государева сыть
Над наковальной кормою.
Нет, я не буду заглядывать вниз,
В черную воду, где Мюр-Мерилиз
Для новгородского гостя.
Я остаюсь между смертью и сном –
В яви, родной, как изношенный дом,
Тонкой, как потная простынь.
Там, где на горле костлявится труд,
Звери на папки бесценные срут,
Дети уродуют пищу.
Там, где кометами из-под шлеи
Чертят морщины орбиты свои
По неуемному лбищу.
Я подожду, я увижу в окне
Синий восток в золотистом огне,
Солнца лимонную дольку.
Я поднимусь – не зевну, не умру –
На неповинную кошку в углу
Цыкну коронкой – и только.
* * *
Поколение дворников и сторожей
До отвала наелось своих миражей,
Отмело, отплясало, отпело.
А мы – поколенье ежей и ужей,
Мы любим конкретное дело.
Изготовить товар, заработать деньжат,
Одарить леденцами ежат и ужат
И с женой позабавиться плотью.
И пальцы с похмелья у нас не дрожат –
Сжимаются твердой щепотью.
В нас – муштра цеховая и мужество каст.
Упоительно знать, что никто не подаст,
И приветствовать небо скупое.
Меж веком и веком сереющий наст
Не хрустнет под нашей стопою.
Что ж, дивись, приживальщик прокуренных нор,
Как ловка моя вилка и нож мой остер,
Как, припомнив былую породу,
В бокале, и в венах, и в ванне – на спор! –
Портвейн превращается в воду.
* * *
Под этим небом цвета военной стали,
Вернее сказать – похмелья седого бурша,
О Господи, зачем ты меня оставил?
Пожалуйста, не делай этого больше.
Ты сбежал по лестнице, пахнущей кислой снедью,
В оглашенный сад, оплетенный дождем по горло,
Как бутылка рейнского; тронутый мелкой медью
Райских яблочек – и сияющий ею гордо.
Ты скользишь за стволами, а я за окнами прею.
В прятках, в салках – боюсь, наш с тобою талант неравен.
Припускает ливень, и пресный огонь кипрея
Выжигает меж нами тропки от самых ставен.
Любимая совсем меня позабыла,
Не пришлет под вечер ни пирогов, ни пышек.
Любимая, ты и вправду меня любила,
Или это блики в глазах от небесных вспышек?
Я возьмусь за ум, перестану сражаться в кости,
Куплю тебе зонтик с ручкой из кипариса,
Только ты ко мне не гнушайся хотя бы в гости
Приходить под прежней маской
стыда и каприза.
Простите меня, члены гильдии, горожане,
Что я вас не вывел из плена, как мама-утка,
Не повис на древе, как память о баклажане,
И не исчез с концами на третье утро.
Я пойму, исправлюсь, я буду отменных правил,
Поршнем сырого ветра прочищу сердце.
Только вот, Господи, зря ты меня оставил –
Лучше оставь жестянщика по соседству.
* * *
Ах, если бы наши дети однажды стали дружны,
Ловили друг друга в сети и вместе смотрели сны,
А мы бы, следя за ними небрежно, одним глазком,
Болтали про жизнь, про книги бесхитростным языком.
Есть у тебя два сына – в устах молоко и мед.
А у меня – две девочки, и кто их тоску поймет,
Когда у оконных петель гадают они, куда
Ведет реактивный пепел сквозь ветви и провода?
Но ты проживаешь в Риме, в гудящем медном тазу,
Куда из своей провинции навряд ли я доползу.
Твоя высока веранда, в ограду закован сад.
Вишневой смолой джаз-банда тебя обдает закат.
Твой муж так умен, я знаю: Платон перед ним – осел.
И я в низовьях Дуная отраду свою нашел.
Нет, нам не терять рассудка, не прятать в шкафу скелет –
Порхающий бог-малютка для нас пожалел стилет.
Есть что-то сильней любови, и это сближает нас.
Наверное, птичьей крови озноб в капиллярах глаз.
Наверное, резкий профиль – излом носовой кости.
Наверное, ливнем с кровель грохочущее «прости».
Нам день заполняет очи крылами своих химер,
А что остается к ночи? Вот – детушки, например.
Пускай они встанут рядом, ладонью крепя ладонь,
Пока не побило градом, пока не пожрал огонь.
Но ты провожаешь утро на запад – как на войну,
Кофейную шлюпку утлую под краном пустив ко дну,
И светятся между нами – как в луже горит листва –
Британские, и Азорские, и Бермудские острова.
С шампанским, с красною икрой,
Предлистопадною порой
Я еду к девочке своей,
К волшебной девочке своей.
Водила – вечный армянин,
И путь отчаянно забит,
И солнца желтый георгин
Над перекрестками рябит.
А я всевышнему пою:
Что делать мне в твоем раю?
Оставь мне девочку мою,
Шальную девочку мою.
Оставь щербатые полы,
Чужой, невыметенный дом,
И глупый смех, и след иглы