Ольга Мещерская aka Гостья (c)

Вступительное слово публикатора к роману Лили Энден.

Этот роман был найден среди семейных архивов в нашем фамильном гнезде, находящимся за 101 км под Санкт-Петербургом. К тому времени все старшее поколение большой и необычной семьи, родившееся еще до большевистской революции, уже умерло.

Среди многих и многих интересных документов мы нашли школьные тетрадки с машинописным текстом. Имени автора на них не было. На семейном совете было решено, что текст этот может принадлежать только одному человеку - нашей двоюродной тетушке Елизавете Людвиговне Энден. Она умерла в Оренбурге в 1978 году, не оставив наследников.

Происходила Елизавета Людвиговна из немецкой, давно осевшей в России, семьи Елизаветы Форш и Людвига Эндена. Кроме нее, в семьи было еще три брата, один из них погиб в Гражданской, судьба второго неизвестна, а третий - Лев Энден, выпускник Пажеского корпуса и белый офицер, благополучно скончался в Париже 93-х лет отроду.

Лиля родилась в 1911 году, пережила революцию ребенком, и проблемы для нее начались только спустя годы. После убийства Кирова она была выслана из Ленинграда и оказалась волею судьбы на оккупированной территории . Работала переводчиком при оккупационных властях, с ними не ушла, была арестована, отсидела в лагерях за сотрудничество с немцами, после освобождения поселилась в Оренбурге, не имея другой возможности. Работала бухгалтером, иногда приезжала погостить к свой кузине в Ленинградскую область.

Так этот текст и оказался в нашем доме.

Сам роман написан теперь уже архаичным советским языком, но представляет несомненный интерес для любителей нашей непростой истории. Публикацией этого романа я исполняю свой долг перед многими, своими и чужими, многострадальными предками.

ЛИЛЯ ЭНДЕН (1911 - 1978)

ИЗМЕННИКИ РОДИНЫ

Предисловие.

Во всей литературе, описывающей четыре многострадальных года Великой войны, есть множество рассказов о геройских подвигах. Герои этих подвигов - командиры и рядовые Красной армии, летчики, моряки, артиллеристы и простые пехотинцы.

Немало произведений посвящено также тем, кто переживал невзгоды войны в тылу, кто работал для фронта, не жалея сил и не считаясь с трудностями. Еще больше написано о тех людях, которые, находясь на оккупированной территории, сражались в партизанских отрядах, или были членами подпольных организаций...

Но нет среди литературных героев тех людей, кто находился в оккупации, но не принадлежал ни к подпольщикам, ни к партизанам, а просто жил, применяясь к новому порядку и не сопротивляясь ему.

Если где-нибудь на печатных страницах и встречаются подобные персонажи, они бывают обыкновенно безличным фоном, на котором развертываются действия героев.

Если же попадаются в литературе лица немецкой национальности - это, как правило, гестаповцы и эсэсовцы, и действуют они в ролях палачей, и нередко создается впечатление, что вся немецкая армия состояля из гестаповцев и эсэсовцев, хотя на самом деле их было во много раз меньше, чем обыкновенных солдат.

Если встречаются русские люди, занимавшие при оккупации должности старост, бургомистров, полицейских и т.д., то им обычно тоже приходится выступать в качестве злодеев, олицетворяющих все пороки рода человеческого.

Но абсолютные злодеи, как и абсолютно добродетельные люди, в природе встречаются очень редко.

Я буду писать не о героях без страха и упрека, и не о злодеях без проблеска совести, а о людях, обладающих и хорошими и дурными свойствами, которые в силу разных обстоятельств оказались сотрудниками оккупационной власти.

Очень возможно, что, если бы эти люди, заклейменные именем изменников родины, попали бы в другие условия, - они стали бы участниками героических событий, а некоторые другие, прославленные, как герои,- угодили бы в изменники.

Автор. 1968 г.

Глава 1. ОДИН ИЗ МНОГИХ ГОРОДОВ.

Меж полей и лесов раскинувшейся на четверть мира России, по широкой равнине протекает река, которую когда-то в далекие времена прозвали Ясной, вероятно, за чистые и прозрачные воды.

У истоков узкая и мелкая, Ясна, как большинство рек мира, собирает в себя множество речек и ручьев, с названиями и без названий, раздается вширь и вглубь и, выйдя в украинские степи, сливается с Днепром.

И могучему Днепру не приходится стыдиться такой сестры: по ширине и глубине она ему почти равна...

Но в верховьях будущую соперницу Днепра курица вброд перейдет, и даже трудно поверить, что здесь начинается большая река.

В том месте, где в Ясну впадает первый приток, где ее пересекает первая плотина, и вертятся жернова первой мельницы, где через нее перекинут первый мост, заслуживающий называтся мостом , а не мостиком, или кладкой, - в этом месте приютился маленький городок Липня.

История забыла, кто, когда и зачем основал его, но существует он давно. Стоит этот городок на плоском и неинтересном месте, от старины остался в нем один курган, служащий пастбищем для городских коз.

На запад от Липни темнеют леса Белоруссии, на север - тоже леса и болота, на восток - не так далеко, но и не очень близко до Москвы, а на юге в водах Ясны отражаются украинские хатки...

В 1812 году мимо Липни проходили войска Наполеона, но в самый город не зашли, и он остался цел и невредим.

Послереволюционные бури гражданской войны также обошли этот маленький городок стороной: власть в нем как-то почти безболезненно перешла в руки советов, белые не дошли до Липни верст двести, и даже бандиты, орудовавшие в смежных уездах, ни разу не удосужились заглянуть в Липню.

До революции Липня была уездным городом Днепровской губернии, а в советское время она стала носить звание районного центра.

К началу 1941-го года в этом районном центре было несколько промышленных предприятий, громко именующих себя "заводами": льнозавод, кирпичный завод, спиртзавод, маслосырзавод и обозостроительный завод; на каждом из этих "заводов" работало от десяти до ста человек рабочих. Были еще две мельницы - паровая и водяная, пекарня, валеночная мастреская, МТС и электростанция. Кроме того, уже четыре года шло строительство льнокомбината - предприятия более крупного, чем вся вместе взятая промышленность города и всего района, но корпуса новостройки еще не были подведены под крышу.

Через Липню проходила полузаштатная железная дорога, по которой ходило всего два пассажирских поезда в сутки: почтовый и пригородный.

Был в городе сад, где росли вековые липы и березы, и летом по вечерам играла музыка и устраивались танцы; был дом культуры и кинотеатр; была столовая с громкой вывеской "ресторан"; было несколько магазинов, из которых один назывался "раймагом", другой "многолавкой", третий по фамилии давно исчезнувшего прежнего владельца - "Качаловским".

Были две школы: десятилетка и семилетка, и сельскохозяйственный техникум.

В центре города стояло десять-пятнадцать двухэтажных каменных домов, а все остальные дома были деревянные, деревом крытые, на всех дворах визжали поросята и кудахтали куры, вокруг домов широко расстилались плантации картошки.

Два раза в неделю устраивался в Липне базар; продавались на нем лапти, сани, холсты, глиняные горшки и горлачи и сельскохозяйственные продукты. Цены на этих базарах были самые дешевые во всей Днепровской области.

Молодежь в Липне именовалась уменьшительными именами: Ванька, Мишка, Нюрка, Катька; пожилых, а также молодых, но уважаемых людей величали по отчеству без имени: Петрович, Тихоныч, Андреевна, Степановна...

С Незапамятных времен и до лета 1941-го года была маленькая, скромная Липня одним из самых тихих, самых мирных уголков на всем земном шаре.

ГЛАВА 2. ИГРА В ВОЙНУ.

Липнинский радиоузел обыкновенно работал от семи часов утра до часу дня; затем радио умолкало до шести часов вечера; от шести часов до двенадцати ночи бывали вечерние передачи.

Но в один солнечный июньский день, накануне выходного, этот порядок неожиданно нарушился: репродукторы заговорили в самое неурочное время - около трех часов дня.

- Внимание! Говорит Липня! Внимание! Внимание! Говорит Липня! - разносился по предприятиям, квартирам и улицам звонкий, отчетливый голос дикторши Маруси Маковой; голос этот звучал так настойчиво, что все липнинцы поневоле "обратили внимание" и стали прислушиваться.

- Завтра, двадцать второго июня 1941 года, в Липне проводится военная игра! - насколько раз повторило радио, - сегодня, двадцать первого июня, с десяти часов вечера объявляется военное положение!.. Ходить по улицам разрешается только по особым пропускам, выданным комиссией при райисполкоме; все окна должны быть завешены; все рабочие и служащие должны находиться на своих постах по месту работы; уклонение от участия в военной игре будет рассматриваться, как прогул...

- Вот тебе и выходной! Погуляли!...

- У меня же картошка не скучена!..

- А базар завтра будет или нет?..

- А я-то на рыбалку завтра собирался!..

- Если как прогул засчитают, могут и принудиловку влепить...

Так реагировали жители маленького захолустного городка на постановление своих властей.

А черные тарелки репродукторов продолжали сообщать новые подробности военной игры:

- По всем предприятиям и учреждениям должны быть немедленно организованы посты противовоздушной обороны и санитарные посты, а также отряды патрулей для проверки и охраны улиц города.... Напоминаю, что все окна должны быть завешены и никто не имеет права ходить по улицам без пропуска после десяти часов вечера. Ответственными за проведение игры назначены следующие товарищи...

Следовал длинный список фамилий, в котором было поименовано все липнинское начальство, от председателя райисполкома до председателя инвалидной артели.

- Вела передачу Макова! - сказал наконец районный радиоузел и замолчал.

+++

- Вот не было печали! - с усмешкой, плохо скрывавшей досаду, проговорил, прослушав объявление, главный инженер и заместитель начальника строительства льнокомбината Николай Сергеевич Венецкий, имя которого тоже значилось в списке,

- две ночи не спал, теперь еще третью придется здесь околачиваться!... Накануне он ездил в командировку на соседнюю станцию Коробово; до этой станции было всего двадцать километров, но пригородный поезд ходил только от Днепрвска до Липни и до Коробова не доходил, а единственный почтовый в оба конца проходил этот отрезок пути в ночное время.

Начальник строительства Шмелев поднял от бумаг свою большую. лысеющую голову и тоже усмехнулся в ответ на замечание своего помощника:

- Ничего, Николай Сергеич, человек ты молодой, - тебе можно и неделю не спать... Кстати, возглавлять у нас всю эту историю придется тебе: я сегодня вечером в Днепровск поеду.

Венецкий встал из-за стола и начал ходить взад и вперед по кабинету; Шмелев окинул внимательным взгядом его статную фигуру и молча вытащил из-под стекла на своем столе цлую груду записок и заявлений и принялся их разбирать.

- Александр Федорович, когда же вам пришлют заместителя? - спросил инженер, останавливаясь перед столом начальника.

- А ты кто? - буркнул Шмелев, не поднимая глаз от бумаг.

- Так я же врид!.. Хронический врид! - воскликнул Венецкий.

- Ну, и будь хроническим вридом!.. Нагрузка, правда, у тебя получается не маленькая, но ты выдержишь - не из слабых!..

- Вы даже не напоминаете в тресте, чтоб прислали?

- Заместителя-то? - Шмелев поднял глаза. - Милый мой! Я не только не напоминаю, а всеми силами стараюсь, чтобы все начальство забыло, что у меня заместитель не настоящий, а врид!...

Николай Сергеевич насмешливо поклонился.

- Спасибо большое! Докуда же вы мне прикажете во вридах сидеть?

- Ты же сам сказал, что - ты - хронический врид - ну, и сиди до конца строительства! Теперь уже не так много осталось. Лучшего заместителя, чем ты, мне все равно не пришлют...- говоря, он почти механически что- то писал на уголках бумажек. - Беда, что ты беспартийный, был бы ты в партии, тебя бы в два счета утвердили постоянным...А раз ты беспартийный, договориться трудно... А чтоб мне посадили на голову какого-нибудь дурака или бюрократа - не хочу!.. Сиди во вридах и работай!

- С вами не сговоришься - вздохнул Венецкий.- А знаете - я еще в прошлом году хотел прогулять, чтобы избавиться от этого заместительства: вам тогда пришлось бы меня уволить...

- Почему же не прогулял? Струсил?

- Нет, опоздал: пока собирался, новый указ вышел.

- Ага!... Принудиловки не захотел?! Ну, кто зевает, тот воду хлебает... Но хватит шутить! - Шмелев вдруг резко переменил тон и заговорил очень серьезно. - Давай поговорим по существу: ты мне нужен, Николай Сергеич, ты это прекрасно знаешь сам! Когда я оставляю дело на тебя, я спокоен и уверен, что все будет сделано, как надо, не хуже, а даже лучше, чем если бы я сам распоряжался. Дело ты знаешь и любишь, и рабочие тебя любят. Подавай-ка ты в партию - тебе давно пора! Я тебе дам рекомендацию, вторую даст Клименков или Савельев. А когда ты будешь кандидатом, тебя утвердят постоянным заместителем, пришлют кого-нибудь в помощь по инженерной части и все будет в порядке!

Красивые глаза Венецкого потемнели.

- Я ... пока не буду подавать в партию...- проговорил он, и его мягкий баритон прозвучал непривычно глухо.

- Почему это? Думаешь - не заслужил?

Венецкий промолчал.

- Напрасно! - сказал Шмелев, подумавший, что это молчание является знаком согласия, - У нас получается так: карьеристы, шкурники - лезут в партию всеми првдами и неправдами, а честные и дельные люди - скромничают.

Послышался стук в дверь: десятник Козлов пришел к главному инженеру с вопросом о каких-то оконных рамах и прервал разговор на трудную тему. Венецкий поспешил пойти с ним вместе, чтоб самолично посмотреть эти рамы, хотя никакой особенной нужды в этом не было; и по лицу его было заметно, что он очень рад предлогу уйти из кабинета и не отвечать на трудный вопрос, только ли скромность, или еще какая-нибудь причина мешает ему подать заявление в партию.

До конца рабочего дня он все время находился на стройке и в кабинет начальника не приходил.

+++

Мало спали жители Липни в эту короткую, теплую, тихую ночь. Немногочисленные фонари на улицах были погашены; в окнах домов, сквозь разнообразные занавески кое-где проглядывали контрабандные светлые щелочки. На черном безлунном небе мерцали звезды, отражаясь в спокойной глади запруженной Ясны, маленькие домики и развесистые деревья в темноте казались гораздо больше, чем были на самом деле.

Ни одно предприятие не работало, но рабочие и служащие находились на местах своей работы почти в полном составе: никому не хотелось из-за "военной игры" зарабатывать прогулы, которые в то время несоразмерно строго карались.

Большинство этих людей не знало, чем заняться; одни тихо разговаривали, другие дремали. У многих были противогазы, женщины надели на рукава повязки с красными крестами.

Группа молодежи занялась более интересным делом: они задерживали всех, кто вопреки запрету, оказывался на улице.

Некоторые получили задание оборонятьотдельные участки города в случае нападения врага; другие должны были изображать самого врага и нападать на город.

Героем дня была дикторша радиоузла Маруся Макова: ей было поручено объявлять по радио все, что значилось в программе военной игры: воздушные тревоги, десанты условного противника, нападение на город и оборона его, и она заранее торжествовала, репетируя свою роль, самую интересную в предстоящем спектакле.

Марусю Макову знал весь город. Работая табельщицей на льнозаводе, она занималась самодеятельностью и оказалась хорошим организатором. По инициативе райкома комсомола ее перевели работать в районный Дом культуры и по совместительству поручили обязанности диктора и редактора местных радиопередач, время которым было назначено от шести до семи часов вечера.

Прежний диктор ограничивался тем, что монотонным голосом, с запинками причитывал перед микрофоном местную газетку "Коммунистический путь", и его почти никто не слушал.

Но, с тех пор, как за это дело взялась Маруся, - при словах "внимание, говорит Липня" многие стали подсаживаться поближе к своим репродукторам: по местному радио теперь каждый раз передавалось что-нибудь интересное: то выступал хор Дома культуры, то драматический кружок, то баянист Витя Щеминский, то гитарист Калинов, то хор учеников средней школы; даже приезжих артистов Маруся привлекала к работе на радио.

А, если привлечь было решительно некого, - выступала сама Маруся: пела в микрофон популярные песни.

Однажды за исполнение по радио песенки "Как я поехала в Москву" ей "вкатили" строгий выговор и хотели снять с работы, но по единодушному требованию радиослушателей оставили на прежнем месте.

Весь вечер 21-го июня Маруся просидела на радиоузле и, несмотря на воркотню старого радиотехника Михаила Михайловича, то и дело прерывала московские передачи местными сообщениями о ходе военной игры.

Но к полуночи даже ей начало надоедать повторение уже не раз сказанного, и, предоставив микрофон в распоряжение Михаила Михайловича, она принялась читать ратрепанную книжку без начала и заглавия - старинный роман о приключениях какой-то экзотической графини.

В других комнатах, где помещались почта и телеграф, было тихо, по крайней мере, до изолированного, с отдельным ходом, помещения радиоузла, никакого шума не долетало.

Михаил Михайлович передал "последние известия", Красную площадь и Интернационал, закончил передачу и ушел в соседний пустой кабинет, где стоял большой диван; вскоре оттуда донеслось легкое похрапывание.

Ночь брала свое, и Маруся, недочитав объяснения графини с коварным злодеем, также задремала, опустив голову на стол.

- Марусенька! - в комнату вбежал, запыхавшись, моторист льнозавода Андрей Новиков. - Маруся!.. У нас на заводе ребята хотят, чтоб как-нибудь проявить себя... Устрой что-нибудь!..

- А ну тебя, Андрюшка, разбудил! - недовольно проворчала Маруся, лениво поднимая упавшую на пол книгу. - Что у вас там на заводе?... Рабочие все налицо?.. Дежурят?..

- Конечно, дежурят, но...

- Ну, и все в порядке!

- Так скучно же! Спать хочется! Уже многие спят на кипах, - доказывал Андрей.

- Ах, скучно? Спят на кипах? - встрепенулась Маруся. - Ну, подождите же! Я их расшевелю!..

И она взялась на микрофон.

- Внимание! внимание! Воздушная тревога! - зазвенел ее голос по пустынным улицам.- Вражеские самолеты над территорией льнозавода!..

часть 1.

Они сбрасывают парашютистов!.. Всем дежурным немедленно идти на поиски десантников!... Пусти, ну тебя!...

Последние слова относились уже не к микрофону, а к Андрею, который с восторженным возгласом:"Ой, Маруська, молодец! Вот здорово!" крепко обнял ее.

Она его толкнула в бок, довольно больно ударила его по рукам, но это было только для вида: она не сердилась, она знала, что курносый, кучерявый Андрюшка влюблен в нее по уши; и он ей нравился, хотя не был красивым, а еще больше ей нравилось его дразнить.

- Марусенька моя! - прошептал Андрей, неловко, но крепко целуя ее. - Ты лучше всех на свете!.. Самая замечательная!..

Маруся милостливо и серьезно позволила себя поцеловать, а затем рассмеялась:

- Самая замечательная? Еще бы! На всем земном шаре такая только в одном экземпляре имеется!..

- А ты меня, все-таки, любишь!..

Андрей сел на соседний стул и перетащил ее к себе на колени.

- Тебя любить совершенно не за что! - заявила Маруся.

- Хоть и не за что, а любишь! Теперь уже никуда не денешься! Возьму и женюсь на тебе!

- Дурачок! Ведь ты же моложе меня на целых три года!.. А главное, чтоб на мне жениться , моего согласия спросить надо!...

Маруся хотела еще что- то добавить, но в дверях выросла длинная худая фигура председателя райисполкома Куликова.

- Товарищ Макова! Кто вам разрешил поднимать тревогу? Еще только десять минут второго, а тревога назначена на четыре часа утра...

Андрюшка готов был провалиться сквозь землю, но Маруся нисколько не смутилась. Слегка отстранив Андрея, она снова взяла микрофон.

- Внимание! Говорит Липня! Объявляется отбой воздушной тревоги!.. Вражеский десант обнаружен и обезоружен!..

Она подчеркнула нечаянную рифму.

- Товарищ Макова! Что это за нелепые шутки?!

- Скучно же, Иван Константинович!... Надо расшевелить дежурных, а то они уже двенадцатый сон смотрят... А в четыре часа можно будет еще парашютистов сбросить...

Куликов молча пожал плечами, повернулся и вышел.

***

Лена Соловьева, агроном Липнинского Райзо, возвращалась домой из Молотиловского сельсовета, где она была в командировке. На попутной машине, на которой она ехала, в дороге отказал мотор, и ей пришлось около пяти километров идти пешком.

Когда она подошла к окраине города, был первый час ночи. Сперва она не заметила ничего особенного, только удивилась полной темноте улиц, но предположила, что виной этому какие-нибудь неполадки на электростанции.

Но недалеко от больших, недостороенных корпусов льнокомбината она услышала неожиданный окрик:

- Стой! Руки вверх!

Из густой тени выступили два человека. Один из них подошел вплотную к Лене, которая остановилась, но рук не подняла и стояла, как б раздумывая, стоит это делать , или нет.

-Руки вверх, а то стрелять буду!

В вытянутой руке подошедшего что-то сверкнуло.

-Витька! Что это еще за хулиганство?! Хорошо, что я не трусиха, а то можно так до смерти напугать, - сказала Лена, стараясь не показать вида, что она тоже немного испугалась.

-Не хулиганство, а военна игра! Вы арестованы, гражданка!

Виктор Щеминский говорил резко, отрывисто и необыкновенно важно.

-Какая военная игра?

-А разве вы не знаете? - спросил второй "часовой", Володя Белкин, столяр со строительства.

-Откуда же я могу знать? - отозвалась Лена.- Я иду из Молотилова, была в командировке...

-Все равно! Сегодня ходить по улицам после десяти часов воспрещается! Могут оказаться шпионы и диверсанты!.. Мы вас арестуем и отведем в штаб для выяснения личности! - решительно заявил Виктор и вновь направил на Лену свое оружие: это был детский игрушечный пистолет, стреляющий пробкой, привязанной на нитке; он почти целиком прятался в Витькиной ладони.

-Но ведь вы оба меня знаете, зачем же вам выяснять мою личность?

-Что мы вас знаем, это не считается! Идемте, гражданка, в штаб!

-Да никуда я не пойду! Отвяжитесь! Я домой иду!

Но тут вступил в разговор рассудительный Володя:

-Ну, пожалуйста, пойдемте с нами!.. Это не в серьез, так только... Мы с Витькой - часовые, патруль.... Понимаете, патруль?.. Мы обязаны всех задерживать, с нас спрашивают...А до дому вы все равно не дойдете: не мы, так другие вас остановят...

Лена сдалась.

- Ну, ладно, идем! Где ваш штаб?

Но оказалось, что никакого "штаба " не было: это слово как-то нечаянно само собой слетело с языка Виктора.

Часовые заспорили.

-Надо вести ее в райисполком! - заявил Виктор.

- Куда же это, через весь город? - возразил Володя. - Удостоверение-то у тебя есть?

-Нет, не успел взять...

- И у меня нет... Нас арестуют с ней вместе!..

Лена рассмеялась:

-Ну и часовые!.. А поближе где-нибудь штаба нет?

-Да пошли в нашу стройконтору! - предложил Володя. - Пускай там будет наш штаб!..

-Пошли!... Быстро!..

И ретивые часовые повели свою пленницу. Поднять руки они ее так и не сумели заставить.

Они прошли, спотыкаясь о кирпичи и доски, через широкий темный двор новостройки и вошли в контору, где сидело несколько человек дежурных. Около самой двери сидела знакомая Лены, Клавдия Ивановна Сомова, машинистка; на рукаве ее старенькой темно-коричневой жакетки белела повязка с красным крестом.

- Леночка! Как же вы к нам попали? - начала она было удивленно, но Щеминский резко прервал ее:

-С арестованными не разговаривают!.. Кто здесь начальник штаба?

-Какие арестованные?.. Нет тут никакого штаба!

Но Венецкий, сидевший на подоконнике в глубине комнаты, встал, выступил вперед и сказал отчетливо и строго:

-Кажется, эта почетная должность поручена мне! Я - начальник штаба!

Виктор вытянулся, приложил руку к виску, одновременно совсем не по-военному поправив кудрявый чуб, и отрапортовал, слегка заикаясь от смеха:

- Товарищ начальник штаба! Мы арестовали подозрительную гражданку, которая ходила по улицам в запрещенное время!.. Предполагаем, что она вражеский шпион... Следует выяснить ее личность...

Тут он не выдержал и расхохотался.

- Вольно! - сказал Венецкий серьезным тоном, без улыбки. - Штаб займется выяснением личности этой гражданки. Можете идти - там по улицам еще шпионы ходят!

Патрульные неохотно удалились. Клавдия Ивановна наблюдала всю эту комедию, вытаращив глаза.

- Что это за глупости такие? - возмущенно заговорила она, как толшько за усердными часовыми закрылась дверь. - Эти мальчишки людям проходу не дают! Скажите, пожалуйста - "шпиона арестовали"... Это же Леночка из райзо, я ее прекрасно знаю!.. И вы тоже хороши, Николай Сергеич! Какой же вы начальник штаба?

Николай Сергеевич пожал плечами.

- Я такой же начальник штаба, как ваша знакомая - шпион... Если придумали военную игру - приходиться играть... А мальчишки обрадовались, что власть в руки попала - хоть игрушечная, да власть. Куда вы шли? - обратился он к Лене. - Сегодня же нельзя ходить по улицам!

Лена объяснила все обстоятельства дела.

- Хорошо! Личность ваша установлена! Товарищ Сомова подтверждает, что вы действительно "Леночка из райзо"...

- Соловьева Елена Михайловна! - поправила Сомова.

- Соловьева Елена Михайловна! - повторил Венецкий. - Но придется вам остаться у нас, пока не закончилась война районного масштаба, а то эти лаботрясы так разыгрались, что опять вас задержат, если пойдете домой... Вот, надевайте! - он протял ей повязку с красным крестом. - Теперь вы будете не шпион, а медсестра.

Лене пришлось покориться.

А лаботрясы в самом деле разыгрались не на шутку: не прошло и получаса, как дверь с грохотом распахнулась и в контору снова ввалился неугомонный Виктор; на этот раз он вместе с электромонтером Васей тащил на строительных носилках Володю, лежавшего в самой нелепой позе, свесив голову и ноги в разные стороны и ухватившись руками за борта носилок.

- Где перевязочный пункт? Принимайте раненого!

Испачканные кирпичом носилки были взгромождены на письменный стол так стремительно, что мнимый раненый не выдержал:

- Да осторожнее, ребята! Вы и здоровому все бока отбьете!.. А попадись вам настоящий раненый, вы его живо угробите!..

- Лежи смирно! Ты без сознания! - командовал Виктор. - Медсестры! Перевязывайте!

Клавдия Ивановна нерешительно подошла к столу, вертя в руках бинт.

- Что перевязывать-то? Куда он ранен? - спросила она сквозь зубы.

-У него семнадцать онестрельных ран... Нет, осколочных... У него пробит череп, сломано пять ребер, оторваны обе ноги...

_ Обе ноги и одна голова! - в тон подхватил Венецкий. - Он погиб на поле брани, и нести его надо не на перевязку, а на кладбище: на такого заведомого мертвеца и бинтов тратить не стоит!...

Виктор немного смутился.

- Да нет, он живой! - запротестовал он. - Ну, я через край хватил... Пусть у него будет не семнадцать ран, а, скажем, три: одна на голове, другая на ноге, а третья... ну пуская где-нибудь в середке... Перевязывайте!

Он не отстал, пока Володю не обкрутили бинтами во всех направлениях, израсходовав, к большому огорчению Клавдии Ивановны, целый пакет.

- Такие хорошие бинты... их так трудно достать... в аптеке и по рецепту не достанешь... а тут приходится тратить на всякую глупость!.. - ворчала она.

- Внимание, внимание! - вдруг заговорил черный круг репродуктора. - Воздушная тревога!.. Вражеские самолеты над территорией льнозавода!.. Они сбрасывают парашютистов!... Всем дежурным немедленно идти на поиски десантников!... Пусти - ну тебя!

Последние слова расслышали только сидевшие под самым репродуктором Клавдия Ивановна и Лена, и обе дружно расхохотались.

Виктор метнулся к двери.

- Живо!.. На улицу!... Ловить десантников!.. Васька! Володька!

- Витя, я же раненый! - подал голос перебинтованный Володя.

- Лодырь ты, а не раненый!... Поспать захотелось? А ну долой бинты!... Сорванные бинты полетели на пол. Клавдия Ивановна поспешно подобрала их, аккуратно свернула и сунула в карман. Молодежь исчезла за дверью.

- Сейчас десантников приволокут! - смеясь, проговорил Николай Сергеевич и тоже направился к дверям. - Пойду посмотрю, что у них на улице делается...

Но не успел он выйти из-под лесов новостройки, как на него в темноте набросились несколько человек и повалили на землю.

- Лови десантника!.. Держи!.. Вяжи ему руки! - кричал на всю улицу не в меру расшалившийся Витька.

- Да ты с ума сошел! Это же Николай Сергеевич! - воскликнул Володя. Виктор смущенно отступил: арестовать "начальника штаба", которому он только что рапортовал о своих подвигах, даже у него не хватило нахальства.

Венецкий встал и молча пошел назад в контору. При падении он напоролся ладонью на гвоздь, торчавший из какой-то доски.

- Не успел выйти, как попал в десантники и получил рану, причем настоящую, - проговорил он, входя в контору. - Клавдия Ивановна! Окажите помощь пострадавшему!

Но Клавдии Ивановны не было: она и все остальные пошли посмотреть тревогу в соседнее неосвещенное помещение, выходившее окнами на улицу. В конторе оставалась одна Лена, которой и пришлось оказывать помощь; она промыла маленькую ранку от гвоздя, помазала йодом и начала перевязывать.

В эту минуту в дверь вбежала красивая и нарядная молодая женщина.

- Коля! Неужели так трудно было зайти домой? - раздраженно начала она, и вдруг остановилась, увидев Лену, которая завязывала бинт на руке Венецкого.

- Теперь мне все понятно! - воскликнула она трагическим тоном. - Значит, под предлогом этих дурацких воздушных тревог у тебя тут назначено свидание с этой...

- Валя, перстань! - крикнул Венецкий, желая предупредить или хотя бы заглушить тот град оскорбительных слов, который, как он хорошо знал, уже готов был посыпаться с языка его ревнивой жены на голову ни в чем неповинной Лены.

Но было уже поздно.

- Я все видела, я все видела! - визгливым голосом закричала Валентина Федоровна, подскакивая к Лене с кулаками. - Ты, паршивая сволочь, женатому человеку свиданье назначила!... Я все знаю!.. Все вижу, все!...Вы тут, в темноте, целуетесь, думаете - жена не видит!... Я всему городу расскажу!...- Она захлебывалась от злости. - Я тебе, гадюка, морду набью!... Мерзавка!...

Лена стояла ошеломленная и не могла произнести ни слова, так неожиданно и нелепо было это нападение.

- Дура ты, дура! - раздался в дверях спокойный голос Клавдии Ивановны. - Бегаешь за мужем хвостом, ревнуешь как кошка, так что все люди над тобой смеются... А если бы я, старуха, тут была с твоим Сергеичем - ты его бы и ко мне приревновала?... Иди домой спать и не смеши людей!

Валентина сразу сникла.

- Как же я домой пойду? Там не пропускают. - пробормотала она невнятным голосом, совсем непохожим на недавние крики.

- Сюда придти сумела, а назад - боишься, что не пропустят? Ну, идем ко мне - я-то рядом живу... - И она увела Валентину.

Николай и Лена остались вдвоем.

Лена давно знала Венецкого в лицо и по фамилии, так часто он бывал в райисполкоме, а райзо, где она работала, помещалось в том же здании, но разговаривать ей с ним сегодня пришлось в первый раз; мысль о каком-нибудь романе с ним ей никогда и в голову не приходила, и только теперь, после глупой выходки ревнивой жены, она посмотрела на льнокомбинатского инженера более внимательно, как бы желая уяснить самой себе - а могло ли быть какое-нибудь основание для такой ревности?

Да, он действительно был хорошо собой и -теоретически- в него влюбиться, пожалуй, можно было ( практически - для себя лично, она этой возможности не допускала).

И еще Лена подумала, что Валентина Федоровна своей глупой и злобной ревностью вряд ли завоюет любовь мужа, скорее наоборот, оттолкнет его от себя...

Николай, по-прежнему стоявший около стола, поднял на Лену глаза и тихо сказал, виновато улыбнувшись:

- Елена Михайловна! Не сердитесь на нее! Пожалуйста!... Она очень ревнива, а я сам виноват: я сегодня после конца работы не пошел домой... Она меня ждала, ждала... потом прибежала сюда и вообразила неведомо что...

Он не пошел домой именно потому, что хотел уклониться от очередных объяснений с женой, но жена явилась сама, да еще устроила такой глупый скандал!..

Лена молча улыбнулась и кивнула головой в знак того, что она не будет сердиться; а Николай смотрел на новую знакомую и невольно сравнивал ее со своей женой: Валя, безусловно, была красивее, ярче, эффектнее этой "Леночки из райзо", она умела одеваться, умела подчеркивать свою красоту, умела казаться лучше, чем на самом деле, особенно с первого взгляда...

А Лена была незаметной и неяркой, к ней надо было приглядеться, чтоб увидеть, что она хороша, даже очень хороша, с лучистыми серыми глазами, с пышной темно-русой косой... Хотя лицо ее было далеко от классической красоты, но именно такое, оно было особенно милым и симпатичным.

И Венецкий невольно подумал, что, если бы на месте его жены была бы эта почти незнакомая девушка, она никогда не позволила бы себе тех нелепых сцен, которыми отравляла его жизнь Валентина Федоровна. +++

С восходом солнца начались одна за другой воздушные тревоги. В кустах между Ясной и полотном железной дороги был разыгран настоящий бой: одни изображали врага и нападали на город, другие его защищали.

Войска были вооружены палками, сделанными в столярной мастерской в форме винтовок, только былыми: их не покрасили, потому что краска не успела бы высохнуть к началу военных действий. Володя Белкин притащил еще более грозное оружие: самодельный пулемет, который стрелять не умел, но зато трещал оглушительнее настоящего.

На санитарных постах, кроме "условных" раненых, побывало немало настоящих пострадавших с ушибами и ссадинами.

В семь-восемь часов утра началась новая работа: на всех дорогах, ведущих в районный центр, останавливали и поворачивали обратно колхозников, ехавших на базар.

Потом начали на улицах и около магазинов задерживать домохозяек и детей и загонять их в первые попавшиеся свои и чужие дома.

Больше всех распоряжался и командовал во всей этой кутерьме тот же неугомонный Виктор, хотя его никто не назначал командиром, но так само собой получилось.

Витька Щеминский был с детских лет своего рода районнной знаменитостью: не было в Липне, кажется, ни одного сада, где бы он не крал яблок; не бывало в школе ни одной шалости, ни одной проделки без его активного участия.

Способности у него были прекрасные, память исключительная, но и лень тоже исключительная. Он никогда не готовил уроков и три раза оставался на второй год, но стоило ему чем-нибудь всерьез заинтересоваться, и он мог по этому предмету ответить лучше всех.

Учителям он доставлял немало мучений. Несколько раз его хотели исключить их школы за хулиганство, но в таких случаях он говорил:"Я больше не буду!", сопровождая эти слова неотразимой, притворно-застенчивой улыбкой и - обезоруживал педагогов.

А на следующий день он опять принимался за прежнее. Наконец, с трудом и скандалами школа у него осталась позади.

Витька был способен и талантлив во всех отношениях, но феноменальная лень была в нем сильнее всех талантов.

Он хорошо пел, играл по слуху на всех музыкальных инструментах, какие подворачивались под руку, хорошо рисовал, изумительно схватывая сходство, но как только дело доходило до изучения нот, или правил перспективы, - и музыка, и живопись теряли для него всякий интерес.

Будучи еще в восьмом классе, он свел знакомство с вернувшимся из заключения вором Костей Петушенковым по прозвищу "Кот". Вместе они шныряли по базару, обчищали карманы пьяных и, наконец, обокрали магазин "Многолавку" на Советской улице.

Друзей судили. Кота отправили обратно в то место, которое он называл "дом родной" и "хата мамина", а Витьку по молодости лет помиловали, поверив ему на слово, что он "больше не будет".

Окончив с грехом пополам школу, Виктор Щеминский пробовал работать в разных местах, но нигде не мог удержаться дольше одного-двух месяцев: либо его увольняли за прогулы и разные выходки, либо он увольнялся сам, потому что работа ему надоедала.

И он снова садился на иждевение своей матери, Антонины Петровны, которая работала баньщицей, и одновременно торговала и спекулировала всем, чем придется.

Пробовала Щеминчиха посылать своего ненаглядного сыночка в Москву за дефицитными товарами. - Иногда он доставал очень много и ловко, а другие разы неизвестно куда растрачивал деньги и приезжал в Липню зайцем, с пустыми руками.

Взяли Витьку в армию. Многие, в том числе и мать, надеялись, что там-то его научат уму-разуму, но он попал в запевалы, и в этой незаменимой должности ему прощалось многое такое, что никогда не простили бы другому.

Демобилизовавшись, он опять несколько месяцев болтался без дела, пока с помощью Маруси Маковой не устроился в Дом Культуры баянистом и художником.

На этой работе, которая льстила его самолюбию, он задержался.

+++

Беспокойный выходной день перевалил за полдень. Около двух часов дня было, наконец, объявлено по радио, что военная игра закончена.

Председатель райисполкома Иван Константинович Куликов, уставший, но довольный проведенным днем, зашел в свой кабинет и позвонил по телефону в Днепровск.

Узнав в трубке голос одного из областных партийных руководителей, он сообщил бодрым тоном:

- Докладываю, что в Липне военная игра проведена на высоком уровне! Население показало прекрасную дисциплину; во время воздушных тревог...

- Вы что, с ума сошли? - тихо проговорила телефонная трубка, но в звуке этого тихого голоса было что-то такое, что, несмотря на жаркий день, Куликова мороз продрал по коже. - Какая еще у вас "игра"? Война началась!..

- Что? Что вы сказали?

- Ничего!... Война началась!

- Какая война?... С кем?

- Да что вы дурака валяете? Не знаете, что ли?... Немцы перешли границу!... Где вы были в двенадцать часов, когда Молотов говорил?

Трубка зашипела и звякнула; Куликов растерянно положил ее на стол.

- ... Молотов говорил?... В двенадцать часов?....

Он силился вспомнить, что в это время было, почему он не слышал того, что слышала вся страна?......

...Да, верно, в двенадцать часов дня Липнинский радиоузел был отключен от центральных радиостанций...

Когда по всему Советскому Союзу передавалась речь Молотова о том, что немецкие войска перешли границу и бомбили Киев и Житомир, - в это самое время в разгар военной игры из всех репродукторов Липни увлеченно звенел голос Маруси Маковой:

- Враг в Моховском сельсовете!

- Враг занял Завьяловский сельсовет!...

- Враг подходит со стороны Молотиловского сельсовета!

-Враг приближается к Липне!...

А в этот самый час настоящий, не "условный", не игрушечный враг уже шел по советской земле.

Через один только месяц этот враг пройдет победным наступлением по Моховскому, Завьяловскому, Молотиловскому и прочим сельсоветам, с огнем и смертью войдет в тихую Липню, и придется ей, незаметной и маленькой, до самого дна испить горькую чашу всех бед и несчастий, которые обрушивает война на головы людей, именуемых "гражданским населением", если эти люди оказываются у ней на дороге.

+++

ГЛАВА 3. ТУЧИ ГРОЗОВЫЕ.

- Ты должен сегодня же ехать в Днепровск хлопотать, чтоб тебе дали бронь! - твердила мужу Валентина Федоровна Венецкая. - Ты имеешь на это все права: ты главный инженер, заместитель начальника строительства...

- Врид заместителя! - хмуро поправил Николай Сргеевич.

- Уже два года, как ты "врид"!...Какое противное слово!

- Согласен, что противное, но ничего не поделаешь!

- Во всем виновата твоя бесхарактерность! Ты до сих пор не сумел добиться, чтобы тебя назначили постоянным заместителем!

- Я не добивался, и не собираюсь добиваться! Мне это заместительство надоело хуже горькой редьки...

- Ты прекрасно справляешься с этой работой! - авторитетно заявила жена. - А теперь началась война - нового человека не пришлют; тебе надо хлопотать о том, чтобы получить бронь.... Ведь не могу же я это сделать за тебя!

- Кажется, тебя об этом никто не просит!

Валентина с отчаянием всплеснула руками.

- Невозможный человек! Ты палец о палец не хочешь ударить, чтобы обеспечить себя от призыва!.. Дождешься, что тебе пришлют повестку!

- Пускай присылают! - отозвался Венецкий, перебирая листки первой попавшейся, давно им прочитанной книги и желая всей душой, чтобы жена оставила его в покое; но она не унималась.

- Как "пусть присылают"? Что же ты тогда будешь делать?

- Что буду делать? Пойду на фронт, как все люди; я же не калека...

- Не калека, так хочешь стать калекой! А я должна буду тогда с тобой всю жизнь мучаться?!.. Ты эгоист!... Самый настоящий эгоист!...Ведь у нас есть ребенок - ты о нем должен подумать!... Что я буду делать одна с ребенком, если тебя мобилизуют?

- У других женщин тоже есть дети - что же они будут делать, если их мужей уже мобилизовали?

Он подчеркнул слово "уже".

Валентина заплакала злыми слезами.

- Ты эгоист, дурак, бессердечный человек! - повторяла она, захлебываясь и сжимая кулаки. - Ты можешь получить бронь! Можешь!.. Ты нарочно хочешь нас бросить!... Меня ты не любишь, это я давно знаю... Но Миша!.. Ты обязан о нем позаботиться!

Она ждала, что муж начет ее утешать и уговаривать, как не раз бывало раньше; но он не сделал этого, а только внимательно посмотрел на нее, молча встал и направился к двери.

- Николай, куда ты?

Он не ответил, вышел на улицу и крупными шагами пошел по направлению к месту своей работы, хотя рабочий день давно кончился и ему там решительно нечего было делать. Он просто хотел уйти подальше от семейных дрязг.

Шесть лет тому назад, будучи на последнем курсе столичного института, Николай Венецкий женился на красивой, изящной девушке, студентке первого курса.

Обоим казалось тогда, что они любят друг друга и будут любить вечно; но увлеченье скоро начало остывать, сталкиваясь с неприятными мелочами жизни, и оказалось, что в их любви не хватает самого главного фундамента: общих интересов и взаимного понимания.

Первая крупная размолвка произошла из-за того, что Николай, окончив курс, согласился поехать на работу в Сибирь. Валя доказывала, что он, как один из лучших учеников, должен добиваться работы в Москве, да и отец его, занимавший крупный пост в приволжском городе Сабурове, мог бы похлопотать за сына... Но все ее доказательства не подействовали: Венецкий поехал в город Белоярск; жена с ворчанием, слезами и жалобами бросила ученье и последовала за ним.

На новом месте ей все не нравилось, все было не так, и семейные ссоры следовали одна за другой.

Рождение сына улучшило их отношения, но ненадолго. К тому же Валентина, чувствуя охлаждение мужа, решила, что тут виноваты другие женщины, и начала его ревновать ко всем, кто попадется на глаза, большей частью без всякого основания. Этим она окончательно оттолкнула его от себя.

Наконец, из-за каких-то пустяков произошла крупная ссора (с чего все началось, ни он, ни она впоследствии никак не могли вспомнить); и Валя уехала в Москву, забрав с собой маленького Мишу.

Прошел год. За это время Венецкий из сибирского города Белоярска переехал на противоположный конец Советского Союза, в город Липню Днепровской области. Почему он забрался в это захолустье, никто не знал, удивлялась этому и Валентина, когда ей вдруг вздумалось вернуться к своему супругу.

Злые языки говорили, что она в Москве сходилась с каким-то новым мужем, который бил ее смертным боем; некоторые уверяли, что этих мосвовских мужей было не то два, не то три. Она сама с возмущением говорила, что все это ложь и грязные сплетни, что просто ей отказали продлить прописку.

Николай Сергеевич никогда ее об этом не спрашивал; он очень любил Мишу и был рад, что мальчик снова с ним вместе.

Если бы Валентина была более наблюдательной, она увидела бы, что Николай за время их разлуки очень изменился, стал замкнутым, нераговорчивым, что на его лбу залегла резкая складка, а в темных волосах уже кое-где проблескивают серебристые ниточки ранней седины; но она наблюдательностью не отличалась и ничего не заметила.

Первое время после приезда в Липню Валентина Федоровна была очень добра, покладиста и ласкова, но потом опять начались сцены; она следила за каждым шагом мужа, терзалась ревностью, если он разговаривал с женщинами, ворчала, что он не умеет жить, что его бывшие товарищи работают в больших городах и вдвое больше получают, а он сидит в этом медвежьем углу на грошевой зарплате; нередко она пилила мужа целыми днями, не понимая, что каждый супружеский "теплый разговор" только расширяет между ними пропасть.

А Николаю часто хотелось удрать на край света от своего семейного счастья, и только привязанность к сыну удерживала его от окончательного разрыва с женой.

Когда она начала приставать к нему с хлопотами о броне, у него мелькнула мысль пойти в военкомат самому, не ожидая повестки, и записаться добровольцем, чтоб скорее разрубить запутавшийся узел семейных отношений.

Но этого делать не пришлось.

Повестка пришла на следующее утро. Весь день Венецкий спешно сдавал дела, а еще через день он уже стоял, обстриженный под машинку, " с кружкой и ложкой" на станции у эшелона, отправлявшегося на фронт.

- Здравствуйте, товарищ начальник штаба! - приветствовал его Витька Щеминский. - Тоже с нами едете?

- С вами, с вами! - отвечал Венецкий, пожимая руки целой компании знакомых молодых ребят, в числе которых, кроме Виктора, были Андрей Новиков и Володя Белкин; все были коротко острижены, с загорелыми лицами и белыми головами.

- ...Наша Липня начало войны проиграла в войну, значит, липинцы должны воевать лучше всех! - ораторствовал Витька, пытаясь шутками заглушить досаду, вызванную потерей великолепного чуба - предмета зависти всех его товарищей.

Рядом с ним стояли: его мать, еще не старая женщина, очень похожая на сына, сестра-подросток и хорошенькая Зиночка Тимченкова, смотревшая на него большими влюбленными глазами, полными слез.

- Витя, а вдруг ты не вернешься? - тихо говорила она.

- Я-то? Я в огне не горю, и в воде не тону! - хохотал Витька на весь вокзал.

К Венецкому подошел Шмелев.

- В добрый час, голубчик! - проговорил он, крепко пожимая руку своего уже бывшего заместителя. - Пришлось, все-таки, с тобой расстаться... Трудно мне будет без тебя, но что же делать?

- Всего вам хорошего, Александр Федорович!

- Возвращайся здоровым и невредимым! Это главное!... И задайте немцам жару, чтоб не совались, куда не просят!..

Последние слова Шмелев произнес не совсем уверенно: немцы уже заняли почти всю Белоруссию; через Липню непрерывным потоком двигались беженцы - спрева эшелоны, затем машины, а накануне показались обозы на лошадях и, наконец, просто пешие, убегавшие от врага вглубь страны, бросив все свое имущество. Газеты и радиопередачи были переполнены рассказами о жестокости немцев и об издевательствах над мирным населением; русские войска отступали и отступали, и у всех, кто говорил бодрые слова, на сердце было неспокойно.

Валентина Федоровна плакала и опять упрекнула и своего мужа, и Шмелева за то, что они не сумели достать бронь...

Николай держал на руках сына и говорил со всеми: с мальчиком, со Шмелевым, с другими знакомыми и незнакомыми людьми, со всеми, кроме жены...Он был единственным, вероятно, в толпе отъезжающих и провожающих, кто с нетерпением ожидал отправления поезда.

Андрея Новикова провожали мать и маленький брат; мать все время ему что-то толковала, но он слушал ее напутствия очень рассеянно и все время с тоской и надеждой поглядывал то на дверь вокзала, то на дорогу, ведущую с платформы прямо в город...

Паровоз загудел и несколько раз двинул взад и вперед ряд красных товарных вагонов. Все бросились к поезду.

Венецкий, поцеловав Мишу, передал его жене и вскочил в вагон одним из первых, за ним последовали Виктор, Володя и другие.

Андрей прыгнул на подножку вагона последним и повис, держась рукой за дверь и продолжая вглядываться вдаль.

Вдруг его глаза вспыхнули радостью, он спрыгнул вниз и стремительно бросился навстречу стройной женской фигурке в светлом платье.

- Маруся! Все-таки пришла...

- Еле вырвалась с работы... хотела на моего дурака еще раз посмотреть... - проговорила запыхавшаяся от бега Маруся.

Андрей крепко обнял ее и поцеловал; она наспех ответила на этот поцелуй и сдернула с его головы пилотку.

- Оболванили!... Ну и чудной же ты стриженный!... Как галченок!... Андрей отступил. Его губы по-детски обиженно дрогнули; Маруся это заметила.

- Уже обиделся? Смеху не понимаешь!..Будто не знаешь, что я всегда шучу... Ты и в самом деле с волосами гораздо лучше был...

Андрей хотел что-то сказать, но в эту минуту поезд тронулся, и он еле успел вскочить на ходу.

- Прощай, Маруся! До свидания! Пиши! - кричал он, махая пилоткой.

Ему хотелось крикнуть, что он ее любит больше всех на свете, и будет любить вечно... но кругом было столько народу... А главное - Маруся могла опять ответить какой-нибудь насмешкой...

А поезд набирал скорость, скрипел на ходу буферами старых, потрепанных вагонов, и уже увозил Андрея вместе с его недосказанным словом любви - навстречу войне и смерти...

Он стоял около широко раскрытой двери вагона, рядом с Венецким и Белкиным; Виктор Щеминский сзади обнял их всез троих на плечи и затянул "Если завтра война". Песню подхватил весь вагон.

Мимо них проплыл приземистый вокзал с надписью "Липня", потом водокачка, багажный склад, ларек. Толпа провожающих слилась в одно пестрое пятно.

Поезд шел все скорее и скорее; замелькали серенькие домики с цветущими картофельными огородами, кирпичный завод, МТС.... Затем потянулись засеянные поля, луга, частью скошенные, частью бело-лиловые от ромашек и колокольчиков... Деревня на пригорке, другая - в лощине... и от горизонта начал надвигаться дремучий старый лес, где водились волки, медведи и лоси...лес, носивший название "Вороний Мох"...

... "Если завтра война, всколыхнется страна, От Кронштадта до Владивостока..."

Пел весь вагон; в общем хоре выделялись два голоса: высокий, заливистый тенор Виктора и звучный, бархатный баритон Венецкого; песня ширилась, подпевали соседние вагоны, аккомпанировал стук колес...

..."Всколыхнется страна, велика и сильна,

И врага разобьем мы жестоко..."

Недоезжая леса был переезд и маленькая будка; поезд замедлил ход.

По дороге с горы спустилась к переезду стройная девушка в синем ситцевом платье и белом платочке и остановилась у шлагбаума, пережидая поезд; вагоны один за другим проходили мимо нее.

Венецкий вдруг узнал ее: это была "Леночка из райзо", та самая, которую приводили к нему часовые на игрушечной войне, к которой его приревновала Валя...

Он сорвал с головы непривычную пилотку и махнул несколько раз; другие тоже махали, и Лена в ответ махнула рукой, и Николаю очень хотелось, чтоб это прощальное приветствие было послано именно по его адресу, но он знал, что это маловероятно: гораздо правдоподобнее было считать, что оно относилось к кому-то другому в поезде, или ко всем вместе, а его лично она даже вряд ли узнала...

+++

Кончился памятный июнь 1941-го года. Наступил июль. Стояло жаркое, но не засушливое лето; хлеба на полях поднялись стеной, ожидался огромный урожай, такой урожай, какого в малоплодородном Липнинском районе самые старые старики не помнили.

Но теперь об урожае почти никто не думал.

В деревне и в городе люди работали, но работали по инерции, потому что не было еще ничего такого, что остановило бы привычную работу, но каждый уже чувствовал, что работает он впустую...

Война с каждым днем подступала все ближе и ближе; нескольким сокрушительным бомбардировкам подвергся областной город Днепровск.

Однажды какой-то немецкий самолет, по-видимому, заблудился и залетел в Липню, в которой отродясь не было никаких военных объектов.

Он минут десять кружил над городом, строчил из пулемета по крышам и сбросил одну небольшую бомбу. Пулеметной очередью убило поросенка, а бомба поломала амбар и разворотила картошку на двух смежных огородах.

В общем, потери были небольшие, но страху с непривычки натерпелись липинцы немало...

+++

Во дворе райисполкома все служащие, вооружась лопатами, копали траншеи, которые почему-то назывались "щелями"; согласно тоненькой брошюрке о правилах противовоздушной обороны, эти щели полагалось рыть зигзагами.

И зигзаги заняли половину двора, огород уборщицы Степановны и заехали в неогороженный сад соседнего так называемого "Ольховского" дома, где до революции жил помещик Ольховский, а теперь размещались почта, телеграф, телефонная станция и радиоузел.

Около самой стены Ольховского дома копала Маруся, рядом с ней оказалась Лена Соловьева.

Маруся работала торопливо, с ожесточением нажимая на борт лопаты подошвой туфельки с высоким каблуком. Лена копала спокойно, даже как будто медленно, но ее работа продвигалась быстрее Марусиной.

- Как я их ненавижу! - сказала Маруся, с сердцем отбрасывая очередную порцию глины. - Фашисты проклятые!... Вот так бы и убила фашиста своими руками, если бы подвернулся!..

Лена промолчала.

- Слушай, Лена, как ты можешь так?.. Минск эти мерзавцы взяли, Бобруйск взяли, того и гляди к нам пожалуют!... А ты спокойна, хоть бы что!...

- Тем, что я стану беспокоиться, я все равно немцев не остановлю... - большая лопаты глины аккуратно легла на край траншеи.

- Не беспокоиться надо, а действовать! - перебила Маруся. - В армию надо идти!..

- Чего же ты не идешь в армию?

- Да я ходила в военкомат, а там толку не добьешься: я хочу в связисты, а меня на курсы медсестер посылают... а мне медицина хуже горькой редьки...

Некоторое время они копали молча; потом Маруся опять заговорила.

- Я бы так хотела на фронт!.. Знаешь, мне кажется, если бы сказать нашим солдатам (она мечтательно улыбнулась), они бы перестали отступать, ринулись бы вперед на немцев и разбили бы их вдребезги....

Лена засмеялась.

- Значит, если ты скажешь солдатам ринуться - они тебя сразу послушают и разобьют немцев?.. А я и не знала, что у нас в Липне имеется такая Жанна д"Арк!

- А почему нет? Жанна д"Арк была простая крестьянка, а стала во главе армии...

- Ну, что же, попробуй!... К тому же ты можешь с ними говорить по радио, а у Жанны такой возможности не было.

- У тебя, Ленка, не поймешь, когда ты всерьез говоришь, а когда смеешься! - с досадой проговорила Маруся; она забыла, что сама была первой насмешницей.

Снова последовало молчание. Обе подруги усердно копали землю.

- Лена, пойди сюда, посмотри! - вдруг позвала Маруся.

Лена с трудом протиснулась мимо нее в узкой траншее и посмотрела: оказалось, что Маруся, копавшая у самой стены Ольховского дома, углубилась ниже фундамента; потом, из-за своего всегдашнего любопытства, она выгребла из-под этого фундамента землю, и ее лопата неожиданно прошла насквозь в пустоту.

- Как ты думаешь, что там такое?

- Вероятно, подвал... Только почему он ниже фундамента? Странно...

- Давай посмотрим!

И Маруся принялась энергично расширять лопатой отверстие, а когда оно оказалось достаточно большим, полезла исследовать; Лена немного подумала и тоже полезла.

Все остальные в это время копали зигзагообразную траншею на противоположной стороне двора и ничего не видали.

Вскоре исследовательницы вылезли обратно: ничего интересного не оказалось, это был самый обыкновенный подвал, низкий, сырой и темный, а в том месте, где снаружи в стену уперлась траншея, с внутренней стороны у самой стены была вырыта яма для хранения овощей; на дне ее были остатки гнилой картошки.

- А знаешь, - сказала Лена, обчищая юбку от земли. - По-моему, от бомбежек гораздо лучше можно спрятаться в таком подвале, чем в этих канавах.

- В подвале прятаться нельзя! - авторитетным тоном возразила Маруся. - В случае прямого попадания может засыпать!...

- Это в инструкции так написано? А в этом зигзаге что от тебя останется в случае прямого попадания?

Маруся на минуту задумалась, внимательно оглядела "зигзаг", потом лихо тряхнула своими темными кудрями с шестимесячной завивкой и ответила:

- А, вероятно, останутся рожки да ножки, как от бабушкиного козлика.

- Вы кончили? - спросил сверху чей-то голос.

- Сейчас кончим! откликнулась Маруся и начала поспешно заделывать глиной лазейку под фундаментом и уничтожать следы своих исследований.

+++

Дня через три после этих земляных работ, Лена пришла утром на работу и поднялась на второй этаж райисполкомовского дома. Но в помещение райзо, находившееся в конце коридора, она пробралась с большим трудом: коридор был набит битком, толпа осаждала двери Куликовского кабинета.

Женщины, многие из которых привели с собой детей, старики (последние большей частью евреи), требовали предоставить им транспорт для эвакуации.

- Товарищи, не устраивайте паники! - кричал Куликов, стараясь покрыть общий шум. - Машин у нас нет: все машины мобилизованы под военные перевозки!...

Шум усилился.

- Что же нам делать? Пропадать, что ли, с малыми ребятами? - послышались плачущие женские голоса. - Пусть лошадей дают, если нет машин!... Немцы уже к Днепровску подходят!.. Беженцы оттуда идут... говорят, Днепровск весь разбомбили...

- Товарищ Куликов, нам никак нельзя оставаться! - доказывал мужской голос с сильным еврейским акцентом. - Мы - евреи, а немцы евреев убивают...

- Вы обязаны мне предоставить транспорт! - выделялся из общего крика высокий резкий женский голос, показавшийся Лене знакомым. - Мой муж на фронте, у меня ребенок...

- Вы-то еще почему ко мне явились? - огрызнулся Куликов. - Идите к Шмелеву - у него свой транспорт...

"Ах, это та ревнивая жена..." - вспомнила Лена, узнав по голосу Валентину Венецкую

Дверь Куликовского кабинета хлопнула; он заперся на ключ.

Крик в коридоре стал еще сильнее.

- Давайте машины!... Лошадей давайте!... - слышались голоса. - Уже из Мглинки беженцы поехали - там немцы подходят!... Что нам делать?... Всех немцы перебьют!.. Не пешком же бежать с малыми детями?!... Мой муж у вас работал... Мужья на фронт пошли, а нас с детьми немцу оставляют!... Сами-то начальники уедут, а до нас, до рабочих, им дела нет!... Они себе машины берегут!...

Тут злосчастный председатель райисполкома не выдержал, распахнул дверь и выскочил в коридор

- Уходите все отсюда! - закричал он срывающимся голосом. - Никаких немцев в Липне никогда не будет!... Слышите?! Никогда!... А кто распускает панические слухи, того я отправлю в трибунал!...

Лена отошла от коридорной двери в комнате райзо и подошла к окну; с высоты второго этажа был очень хорошо виден двор соседнего дома, где жил Куликов.

На этом дворе стоял трехтонный грузовик, выше кабинки нагруженный домашними вещами; жена Куликова вскидывала на машину еще и еще какие-то узлы, о чем-то спорила с шофером; потом она села в кабинку, держа на коленях большую сумку, а сын ее, пятнадцатилетний долговязый парень, влез на самый верх и лег ничком на вещи, держась обеими руками за веревки.

Машина тронулась, тяжело переваливаясь, развернулась прямо под окном, в которое глядела Лена, и выехала на улицу; между тюками, чемоданами и мебелью белела кора во все щелки напиханных, мелко нарубленных березовых дров, а выше всего трепетали по ветру широкие листья огромного фикуса.

Когда машина с семьей и имуществом председателя райисполкома скрылась из виду, Лена снова вышла в коридор.

Куликов уже не кричал и не шумел, в коридоре его не было; дверь в его кабинет была закрыта.

Все посетители столпились вокруг худощавой женщины средних лет, с тонким, уже увядшим лицом и добрами лучистыми глазами; на ее поношенной жакетке блестел орден - Знак почета. Она всех опрашивала и заносила в список.

Это была Евдокия Николаевна Козловская, директор средней школы и депутат Верховного Совета по Липнинскому избирательному округу.

- Обязательно всех отправим, - слышался ее негромкий, но уверенный голос. - Никто не останется здесь, если придут немцы. В первую очередь эвакуируем тех, кто с маленькими детьми. Первый эшелон я постараюсь организовать завтра утром; на станции мне обещали дать вагоны...

Дверь председательского кабинета распахнулась и Куликов показался на пороге.

- Евдокия Николаевна! Сейчас же прекратите эту панику! - снова зашумел он. - Иначе я обращусь, куда следует: вы мне срываете работу, разлагаете труддисциплину!... Уже есть случаи побегов с производства... Это возмутительно!... Люди уезжают, бросают работу, хотя их не уволили!... А если вы начнете эвакуировать детей, за ними побегут родители и некому будет работать!...

Козловская выпрямилась и посмотрела на него в упор.

- Я буду эвакуировать детей! - сказала она твердо. - Почему вы до сих пор не организуете эвакуацию предприятий? Хотите, чтоб все досталось немцам?

- А вы ждете немцев? Не дождетесь!... Их сюда никто не пустит!...

- Если в Днепровск пустили, вполне могут и сюда пустить. - послышался голос подошедшего Шмелева. - Я сегодня ночью отправил все оборудование и механизмы, а стройматериалы передал воинской части...

- Кто вам разрешил? Вас судить надо за самовольство!... В Днепровске нет никаких немцев!... За такие разговоры!...

- В Днепровске - немцы! - уверенно сказал Шмелев. - И твоя жена, Иван Константинович, л