Татьяна Жмайло
Ночной
разговор
* * *
Там, где ангел небесный
меч свой в землю
воткнул,
мальчикам в кущах тесно
-
они играют в войну.
Сколько их было и
сколько
осталось - никто не
вспомнит.
Сеет луна осколки
на черные колокольни.
И отзываются скорбно
мертвые колокола.
Сколько их было и
скольких
луна с собой увела.
Может быть, только ветер
в странствиях
бесконечных
мальчиков этих встретит
на перекрестках млечных.
Ночной
разговор
- Мама, ты помнишь меня?
- Помню, сынок, помню.
- Не зажигай огня.
- Холодно и темно мне.
- Не зажигай огня,
Только вспугнешь душу.
Мама! Ты слышишь меня?
Слушай.
Не протяну руки,
Время идет, и тело
На берегу реки
Истлело.
И головы не склоню.
Не преклоню колени...
Не подходи к огню,
Не вороши поленья.
Холод и сумрак ночной,
Дрогнули зябко плечи.
- Ты в моем сердце,
родной,
Но от того не легче.
Слышу твой голос, зов,
Чуть приглушенный далью.
Вижу твое лицо,
Скомканное страданьем
И не прощенной виной...
Стало ль душе спокойно?
Как там тебе, родной?
- Больно мне, мама,
больно...
* * *
Что это? Стон или крик?
Спи, и о том забудь.
Белым котенком блик
лунный упал на грудь.
Белым котенком сон
ищет в потемках путь.
Что это, крик или стон?
Спи, и о том забудь.
Это всего лишь дверь
хлопает навесу.
Это всего лишь зверь
дикий кричит в лесу.
Сможет ли кто посметь
спящего разбудить? -
Черным котенком смерть
спит на его груди.
* * *
Живой – он был мертвей,
чем сотни мертвецов:
холодный дом - как
склеп,
забытая могила...
О чем молчит его
безликое лицо?
О чем его душа безликая
забыла?
В глазах, как в зеркалах
–
лишь отблески огня,
и жилка у виска
безжизненно застыла.
И тихий шелест губ:
«Послушайте, сестра...
Все было на земле,
поверьте мне... все
было.
* * *
Он говорил - я пуст, и я безволен.
Она шептала - я тобой полна.
Он говорил - я болен,
болен, болен.
Она шептала - я тобой больна.
На жаркий лоб ладони опускала,
как птица, берегущая птенцов,
крыла. И что-то трепетно искала,
исследуя любимое лицо.
И находя какую-нибудь малость,
от радости смеялась, как дитя,
и плакала минутою спустя,
выплакивая радость и усталость.
Взлетали галки с черных колоколен,
черня закат, чертили небеса.
Он говорил - я болен, болен, болен.
Она в ответ - бывают чудеса.
И ночь, длинною в десять или двадцать
ночей, на канареечный приют
упала - не добиться, не дозваться.
В такие ночи птицы не поют.
И вслушиваясь в трудное дыханье,
и вглядываясь в полнолунный бред,
она шептала как молитву - встанешь!
А он в ответ - без слов, губами – «нет».
Они очнулись. Плыл рассвет над полем,
гудели пчелы в розовых кустах.
И он воскликнул - я тобою полон!
Она вздохнула - я тобой пуста...
* * *
Ты - детеныш земных рощ,
заблудился в небесных
лугах.
Когда схлынет последний
дождь,
я пройду с хворостинкой
в руках.
Прогоню белопенных кобыл
мимо облачного коня.
Ты еще никогда не любил,
потому не узнаешь меня.
Оттого, что под сердца
стук
не родилась еще душа,
оттого-то, седой пастух,
седина не стоит гроша.
Вдаль уходят мои стада,
лист роняет небесный
сад.
Может быть, я приду
сюда,
чтобы матерью твоей
стать.
* * *
А ты пройдешь краем
вдоль моего сада,
от твоего рая
до моего ада.
Зайдется ночь стоном,
взметнется ветр лихо.
Мой сад в снегах тонет,
а сын мой спит тихо.
В твоем дому сыты
птенцы по край брюха.
А у меня сбиты
от стирки в кровь руки.
Ты не хотел третьим,
тебе милей - с краю.
Как чужака встретит
тебя мой пес лаем.
Ты в дверь шагнешь
боком,
согнув виной плечи.
Ступай, ступай с Богом –
нам без тебя легче.
И ты пойдешь краем
вдоль моего сада
от моего рая
до твоего ада.
* * *
Над кухней пахнет хлебом и солью,
рассыпанной еще перед ссорой.
Над кухней - гроза.
А за городом над белым полем
бьются птицы между небом и болью,
и как будто бы синицы в неволе –
твои глаза.
Крылья белые распустит ворона,
а синица склонится покорно,
а журавлика - не догнать:
улетел на четыре стороны,
а меня удержали корни,
и живу я теперь покорно –
ни принять, ни понять...
Эй, садовник, пожалей кустик хилый,
что поднялся над моею могилой,
не жалей водицы,
дай и мне напиться
вдоволь,
бабе вдовой.
И кому теперь мой дом нужен?
Я сама себе была мужем,
я сама себе была отцом.
Над могилой белый ворон кружит,
не боится ни камней, ни ружей.
У него - доброе лицо.
Эй, охотник, не стреляй в птицу,
будет в ней моя душа биться,
пусть летит, куда хочет,
словно мой росчерк
в небе
и в небыль.
* * *
Над забытыми тропами
цоканье,
цоканье –
лошади,
те, пропахшие солнцем и потом,
не знавшие площади.
Те, не знавшие сроду
кнута и угла,
те, чьи спины с рожденья
не знали седла.
Лошади,
лошади...
Горячи,
как пустынный полуденный ветр,
быстрые.
Высекают из камня полуночный свет
искрами.
А поскольку неведомы им времена,
вечны их лошадиные племена.
Вечны,
вечны...
Может, это спокойные души парят
в тех конях?
Может это мятежные души горят
в тех огнях?
А вон тот жеребенок,
летящий вперед?
Может быть,
в нем моя душа
оживет
песней,
песней...
* * *
Иду и вглядываюсь в лица
а вижу только чьи-то
спины.
О, научи меня молиться!
- иначе сгину...
Как время безнадежно
длится,
когда не ждешь,
когда не веришь.
Иду и вглядываюсь в
лица,