для тех, кто слушает стихи Ольга Родионова:

* * * 
Выпрями спину, дитя  мое. Ну!
      Простолюдины
Гнутся.  Потуже корсет затяну...
      Выпрями спину!

Если упала, расшиблась, -- не плачь.
      Боль -- только вспышка.
Каждой пирнцессе положен палач.
      Спину, малышка!

В черную кухню ли, в келью, в петлю,
       В обморок, в клетку...
Спину, дитя мое, -- я так велю.
       Выпрямись, детка!

Спину!..  Народ, как всегда ликовал --
       Вон, что творится...
На эшафот, или в грязный подвал, --
       Спину, царица!

Если детей твоих, всех пятерых,
       Девочек, сына...
Пусть тебе будет не стыдно за них.
       Выпрями спину!

Значит, вот так  --  ни за что, ни про что --
       Мальчика, дочек...
Господи, только б не вскрикнул никто...
      Спину, сыночек!..
..^..   





        


* * * 
Мои птицы -- на ветках, а бусы -- на нитках. Живу.
Все сама обнародую, опережая молву.
В желто-сером метро, по тонелям, где вечная ночь,
Улетаю в коробке вагонной от прошлого прочь.
Или просто проспектом лечу нараспашку, плыву.
Продолжаю движение, в общем, и значит -- живу.
Подземельного плена сдвигаются двери, звеня...
Может, этот, похожий на Леннона, вспомнит меня?
Он ведь тоже живет в этом пестром громоздком раю,
В толчее затерявшей куда-то улыбку мою.
Рядом старый китаец игрушки свои продает --
Соловей императора в желтой ладони поет.
И поет свои песни чилиеец, одетый пестро,
Механической птицей на желтой скамейке метро.
Репродуктор бормочет по-русски, --
                   я, стало быть сплю,
И немножко пою, и губами во сне шевелю,
И, проснувшись, услышу свой шепот,
                  свой крик и свой плач.
В опустевшем вагоне катящийся гулко, как мяч,
В грандиозной ночной мышеловке с глазами витрин:
"We all live in a yellow submarine..."
..^..  



* * * 
Плещутся, плещутся в чашках обломки Селен 
Пей ли, не пей ли, - осадок космической пыли 
Может, тебя и любили, - наверно, любили, 
Нежно целуя болячки разбитых колен 

Звали тебя на заре, обходили в игре, 
Звали во тьме, на Луне, на коленях качали 
Эти качели, которые в самом начале 
Каждой печали, как яблони в детском дворе 

Звали тебя на заре, оставляли в саду 
Лунные камни тропинок, забытые дети, 
Сонные тени, как дети в гриппозном бреду, 
Звали - ты помнишь, как звали тебя в Назарете?.. 

Эти мечты о тебе, как следы на Луне 
Холод, космический холод, разрыв оболочки, 
Детские страхи, дощечки, занозки, болячки - 
Все о тебе, обо мне, о тебе, обо мне... 

Вот мы достигли Луны, на Луне тишина 
Яблоки катятся, скрипы, шуршанье, прохлада 
Райского детского сада, вселенского лада... 
Ладно, любимый, не надо, я буду одна. 
..^..





* * * 
ничего более
ничего более
даже самая нежная нежность становится болью
потому что - ясно же - ничего более

эти глаза и губы, повадка птичья,
это монгольско-ангельское обличье
пусть все будет, как будет, я всем довольна -
лишь бы тебе не больно

я, как она, не умею, я лучше традиционно:
желтый туман сурепки карабкается по склонам
жжет его солнце, дождь обнажает корни,
ветер, ветер их треплет, нет ничего покорней
желтых цветов сурепки, сильных, как униженье,
острых, как страх забыть у доски действие умноженье
я не умею решать задачи, поэтому просто плачу,
не смейся, сижу в слезах, забыв условье задачи,
когда ты вернешься, все будет иначе

ты не поверишь, нет ничего сильнее
желтой сурепки - мне ли тягаться с нею
пусть вас лелеет лето в пыли пригорка
лишь бы тебе не горько
..^..







* * * 
...И тогда мы пошли без дороги, ступая легко,
Огибая преграды, свободе и празднику рады.
В берегах же кисельных парное текло молоко,
Бурно пенясь в камнях и, как мы, огибая преграды.

Золотые цветы, как монеты, в оврагах цвели,
Пели птицы по нотам, в утрату свободы не веря.
И красивые женщины красного тигра вели,
Не боясь и не веря задумчивой кротости зверя.

Я плеча твоего, улыбаясь, касалась щекой,
Стрекотали цикады, лягушки таинственно пели,
Над молочной рекой разливался блаженный покой,
Сквозь туман под рукой колыхались в тени асфодели.

Череда ароматов со всех наплывала сторон,
Меж камнями в ручьях выползали на листья улитки.
Нам прозрачной рукой помахал перевозчик Харон,
И над вышивкой дева вздохнула. И кончились нитки.
..^..






* * * 
 Прощайте. Больше никогда...
 Но - не поцеловать ни разу?
 Звенела тусклая слюда
 Дождя, не видимого глазу,
 Дождя, за слезной пеленой
 Не различимого, и снова:
 Прощайте. Больше не со мной... -
 От вечного и до смешного.
 О, покосившийся костел,
 Из осени плывущий в лето...
 Апостол Петр, - нет, постой! -
 Отрекся трижды до рассвета.
 Рассвет в заплаканном окне
 Плывет в объятьях бледных улиц.
 Не уходите! Вы ко мне
 Ни разу так и не вернулись,
 Не дали рассмотреть лица,
 Пятном оставшегося просто
 В зубцах тернового венца...
 Вы отрекаетесь, Апостол?
 Вы помните?.. - бренчат ключи.
 Прощайте. Отступив от двери,
 Я не услышу, как кричит
 Казненный: каждому - по вере!
 Уйти от адского огня
 Теперь получится едва ли.
 Не уходите! Вы меня
 Ни разу не поцеловали!
..^..









* * * 

Не дразни фараона - корзинка тебя не спасет, 
И река не снесет, занесет набегающим илом, 
Притворившийся лотосом Логос из тысяч и сот 
Не тебя изберет, навсегда унесенного Нилом. 

Эту избранность трудно нести - откажись, отвяжись, 
Дай теченью промыть, обтекая, глазницы пустые. 
Лучше пусть оборвется еще бессловесная жизнь, 
Чем скрижали на камне толочь и водить по пустыне, 

Чем во имя одних половину других извести, 
Стать орудием Логоса, слез и проклятий мишенью... 
Не дразни фараона - река не сумеет снести 
Этот скорбный и яростный взгляд твоего отраженья. 
..^..














* * * 

Я знаю: в этот день тебя убьют
Из-за угла, предательски и дико.
Я вижу это ясно, будто тут, 
В твоей груди, уже чернеет дырка.

Ты будешь падать, медленно чертя
Кровавую дугу на краске серой
В подъезде, где не видно ни черта,
И даже пахнет почему-то серой.

Ты будешь падать, медленно летя,
Как в космосе, в смешенье тьмы и света,
Архангелы, грехи твои сочтя,
Махнут крылом на мертвого поэта.

И, ощутив сквозняк из пустоты,
Ознобом, побудившим оглянуться,
Я закричу от ужаса. Но ты
В ответ уже не сможешь усмехнуться. 
..^..







* * * 

 Возвращайся скорей!
 Здесь никто не натянет твой лук.
 Сыплет снежной крупой поднебесья свисающий полог.
 Все часы отстают, вырывается нитка из рук,
 Потому что твой путь так обидно, бессмысленно долог

 Ветер с моря приносит гребцов и сердечную боль.
 До заката еще далеко, но темнеет с полудня.
 Молчаливые рыбы глотают холодную соль,
 И уныло кричат, точно чайки, матросы на судне.

 Я давно не ходила на берег, и между камней
 Не стояла, молитву шепча и глаза заслоняя.
 Я молчу, дорогой мой, я жду и молчу столько дней,
 Что уже разучилась сердиться, иголки роняя.

 Каждый день, каждый стук,
 каждый голос у наших дверей,
 Каждый ветер оттуда, несущий то морок, то слякоть,
 Прибавляют всего лишь: скорей! возвращайся скорей!
 Я боюсь не дождаться тебя. И мне хочется плакать.
..^..





* * * 

Спляшем, Пегги? Осеннее пламя твоей головы
Приостынет к весне, ты начнешь разводить маргаритки.
В опрокинутом городе ангелам хватит травы,
Чтоб легко пробежать, не примяв, от окна до калитки.

Этот грустный полковник Апрель, наблюдатель планет,
Орнитолог и ангел, читающий умные книги,
Прогулялся б на мост Поцелуев, да времени нет:
От рожденья аскет, или носит под платьем вериги.

Как его целовать, если он - отраженье в реке?
Ах, как грустно-то, господи... вот и твои маргаритки,
И мои незабудки лежат на прибрежном песке,
Как небрежный набросок к дешевой пасхальной открытке.

Спляшем, Пегги! Обманчивый город, сводящий с ума,
Машет серым крылом, отсыревшими машет холстами...
Ничего, ничего! Вот закончится эта зима -
Мы вернемся сюда, где плывут кораблями дома
Целовать отраженья полковников между мостами.
..^..







* * * 

здравствуй, лжедмитрий, не бойся, не плачь, это я -
угличский колокол, маленький, как ребятенок,
жалкий, как взгляд из надежных ребячьих потемок
под одеялом, - я детская нежность твоя.
я твоя родинка, бедный, обида во рту,
горечь нецарского рода, нешляхетской крови,
я твой подменыш на ложе надменной любови,
я твой жеребчик в июньском бесстыдном поту,
ножичек твой перочинный, письмо в рукаве,
ссыльный твой, каторжный колокол, вражья личина,
бедный мой маленький мальчик, убитый мужчина,
царь в голове.
я на столбе, как на дыбе, немой, как котел,
тать безъязыкий средь архиерейского сада,
я твой чугунный спасатель от судорог ада... 
не защищайся, знаю, что ты не хотел.
если чего и хотел, так любови одной,
плакать в подоле ее  не по-царски - по-детски.
эх ты, монашек, зверек, для кого эти доски
так хорошо обстругал сострадатель больной?
здравствуй, царевич, вот жизнь и закончилась вся,
кто не зарезан - повешен, сошлось, говорю, аккуратно.
мне бы вернуться, да кто ж меня пустит обратно -
мне бы звонить, и звонить, и звонить многократно,
новых святых вынося.
то-то, тихоня, не всякому плотнику крест,
колоколу язык, царю марину, царевичу нож.
здравствуй, дитятко, что ж ты никак не умрешь,
нешто не надоест?.. 
..^..










зеркало О  

женщина утром сама себе не равна
утром зима, даже когда весна
переступая по кафелю в темноте
не зажигает - силы уже не те 

медленно в столбик в ванной течет вода
зеркало цвета льда 

утром зеленых глаз не сияет ах
утром не раной рот - узелком в снегах
утром до первой мальборо голос - мел
волосы - серый мех 

раз-два-вдох-выдох, господи, почему
зеркало в полный рост в прихожей покажет тьму
тьма твою мать, и это способно жить?
все, что тогда стояло, давно лежит. 

ляжки еще ничего, а вот с грудью беда -
нежным торчком не встанет уже никогда
только осанка - прикройся, - господи, это я,
дура твоя. 

голое освещенье, тени темная лесть -
ладно, сколько мне лет, а я еще здесь и здесь -
девочки нервно курят, сразу вторая, стоп
в нашем возрасте это гроб 

в нашем возрасте, оля, оля, вовремя спать. 
в детстве во сколько? - вот и во столько, мать
твою мать
это вот что у меня с лицом, с телом, с глазами, ртом?
ладно, это потом. 

и надеваешь чулки, надеваешь чулки, надеваешь чулки
кольца нейдут с руки, хоть посуду мыть не с руки,
свет и тени, глаза и рот - нежность еще жива -
вот и вот.
просто иногда по утрам кружится голова, 
но это, в общем, не в счет. 

просто, оля, такая жаль, что в зеркалах, ага,
не отражается, кто отражал время-врага,
тело рожало, млекопитало, млечным своим путем
тело летело, тело давало, а потом... 

ты надеваешь белье кожуру лепестки листву
ты говоришь себе: я не умру, я еще ах живу,
ходишь вечером вся в цвету
носишь цветок во рту
и глаза твои, падающие в темноту... 

в переходе от вечера до постели день постыл.
господи, мы себя не простили, а ты нас опять простил.
господи, что мы за дети, нас так легко задеть...
дай же еще немного на свете -
здесь и здесь. 
..^..















*  *  *

воды ли пали с небес, цвета вешние ли, цветы ль...
кто-то, сказавший всем "от винта", на небеса свинтил,
кто-то запил, кто-то упал, кто-то сошел с ума,
а потом наступила тьма или пришла зима.
а потом наступил молчок, оцепенел сверчок.
твой любимый давно торчок, ты и сама торчок.
твой любимый давно с горы или давно в пальто,
кто-то вычеркнут из игры, кто-то не знает, кто.
ну и ступай, не чуя ног, топай, считай слова.
тополь в парке не одинок - рядом растет трава.
так превращайся в терновый куст, в розу, в последний раз,
не размыкая упрямых уст, не раскрывая глаз.
и свисти себе посошок, и свинти себе ввысь...
тропка веревка мешок стишок 
тропка веревка мешок стишок
тропка веревка мешок стишок
только потом вернись. 
..^..







*  *  *

ружьецо-то возьми, ружьецо-то, нажми на курочек —
мы давно не стирали на речке кровавых сорочек,
мы давно не копали, не мяли тяжёлую глину.
в грудь не можешь — зажмурься, дружочек, и выстрели в спину,
в белый свет, в молоко, в золотые медовые дыни...
можно выстрелить так, что никто никогда не подымет.
не подумай, что встану — не встану, и сниться не стану.
серебро в серебре, вот и пули сбиваются в стаю
и летят ледяными скворцами, отпущены сами
то ли нами, птенцами,
то ли нами, отцами.
..^..










*  *  *

              глобальное потепление влияет на разум,
              розы
              сходят с ума в одиночку, петуньи - разом.
              люди желают знать, что их ждет, но летом
              успокаиваются и забывают об этом.

              никто же не обещал, что мы будем вечно.
              ученые утверждают: еще не вечер.
              скорее, все-таки вечер, и это жалко,
              пчела моя, прялка, огненная жужжалка.

              растрепанный поп говорит, - как пчела, неистов, -
              что кончилось время индивидуалистов,
              что нам предстоит в утробе общего горя
              обняться, прильнуть и вот так погрузиться в море.

              а я не хочу прильнуть ни к кому, кроме Бога.
              но Бог - это слишком сложно и слишком много.
              поэтому я разрываюсь и разлетаюсь
              от лондона - господи, господи, го... - до китая.

              я разлетаюсь, вот-вот разлечусь, вернее.
              эта планета - лёд, я лечу над нею,
              глядя на льды и льды, ледяные глыбы.
              люди такие гады. такие рыбы.

              глобальное потепление ловит в сети.
              рыбы - рабы - равны, точно те и эти.
              небо, глядя, как умирают дети,
              станет серыми клочьями дохлых пчел.
              сколько там гурий положено мне на том свете?
              ну, я пошел. 
..^..







набросок письма

              Младший братишка, кажется, спился с круга.
              Поздно кричать - когда же ты поумнеешь?..
              Жить, как умеешь, - это, конечно, круто.
              Но, несомненно, круче - как не умеешь.
              Как не умели мы, так и не нам учиться
              метить свою территорию, тырить бабки.
              Что же ты, брат мой, как так могло случиться,
              что среди нас ты, младший, совсем без башни?
              В этом Китае тоже, конечно, люди,
              лабухи тоже, но лучше бы лег в дурку.
              ...Дева Мария, пусть ты его полюбишь,
              душу залатанную, золотую дудку...
              Разве я сторож брату? да я не сторож.
              Жить научить нельзя, это ясно тоже.
              Но ведь почти три года, как умер Старый -
              До тридцати пяти, как дурак, не дожил.
              Вон он тебе хмурится из альбома -
              Мол, кочумай бухать, прекрати, Костя.
              Жизнь хороша, знаешь ли, по-любому,
              А я тут лежи и мерзни, кидай кости.
              Было б куда катиться, зачем трудиться, -
              я не про этот труд, не вращай очами.
              День отлабав, водку глушить ночами -
              сели за стол, лучше бы не садиться.
              Стали тереть, лучше бы помолчали. 
..^..







*  *  *

...эти сепия охра уголь разбой разгул 
это томный будда целуя тебя разул
твой ленивый рот целуя как злой цветок 
переспал на западе а рисовал восток.
в облацех на одной ноге моё чучело 
ты танцуешь а я гляжу на твоё чело
наглый ангел пустые хлопоты монплезир 
чем же ты меня многогрешную поразил.
рисовал чертил терпеливо так объяснял: 
“покрывало снял свитер снял кожу снял”
ну а я-то я безголовая мне-то что 
хоть в лохмотьях кожи чучело хоть в пальто.
драгоценный хлам уложенный под стекло 
я касаюсь стекла губами губам тепло
твой нефритовый будда весел светлы сады 
поцелуй меня бедный с той стороны воды...
..^..




*  *  *

             ...городская сумасшедшая Колерова Нюра
              засовывает в прическу букетик чертополоха.
              Дети, не отвлекайтесь, Нюра, конечно, дура, 
              но убогих обижать - плохо.
              Нюра Колерова, - кокетка, господи боже, -
              набрасывает на хилые плечи грязную занавеску
              и ходит в ней по улице с улыбкой на роже.
              Ее жених, говорят, прямо на свадьбе получил повестку.
              Нюра ходит по обочине, камушки собирает,
              мажет губы какой-то красной дрянью. 
              Между прочим, в мире постоянно кто-нибудь умирает,
              и никто о собственной смерти не знает заранее.
              Может, конечно, про жениха и враки,
              и она от рождения такая дура.
              Кто там поймет, живет ли она во мраке,
              или в сплошном раю обитает Нюра...
              Улыбается Нюра щербатой своей улыбкой
              учителю Кошечкину, приехавшему в мае по разнарядке,
              потому что он носит очки, - он вообще интеллигентный шибко,
              да и с головой у него все в порядке.
              Учителя Кошечкина не взяли на фронт по зрению.
              Спекулянта Сережу заберут вот-вот.
              У него в глазах уже не страх, а смирение,
              хотя он по жизни натуральный тамбовский волк.
              Класс мучительно жужжит контрольной,
              в углу пособие на жестяной ноге.
              Учителю Кошечкину не будет больно,
              когда его убьют в пехоте на Курской дуге.
              Но почему-то сейчас ему как-то горько,
              когда он глядит в окно и видит, как вдалеке
              Нюра Колерова спускается с пригорка
              в своем дурацком, дурацком венке...

              Нюру Колерову завтра под вечер
              заберет на небо красивенький ангелок.
              Нюра набросит свою занавеску на плечи,
              растерянно поправит дырявый чулок,
              а потом они вместе пойдут и пойдут все выше,
              у Нюры в прическе палочки и трава.
              А заходящее солнце по школьной крыше
              будет растягивать желтые рукава. 
..^..






*  *  *

из-под полога полночи стёртый пятак урони
в колею, где по волчьему следу позёмка поёт
осторожней, отец, не к добру эти песни, они
ледяной колыбельной вонзаются в сердце твоё.
запахнувшись в медвежью доху, сохрани седока
этой ночью мятежной, метельной, не вырони в снег
не к добру эти песни, отец, и позёмка легка,
как рука ледяная невесты, умершей во сне.
берегись, береги седока, на другом берегу
видишь, изоб дымы, дотяни же, отец, до села
не могу, — отвечает, — вот как на духу — не могу
душу выдула стужа, позёмка глаза замела.
ай, мой сахарный, где ты, пошто ты покинул меня
рассыпает луна решета серебристой пыльцы
вот и снежная дева встаёт и берёт под уздцы
запалённого скачкой коня.
поцелуй меня, дивный мой, что тебе дом над водой
это дым над водой, это дым на воде, это лёд...
и целует целует целует — дохнуть не даёт
ай, какой молодой, — говорит, — поцелуй, молодой!..
вон он, берег-то, близко, бежать бы по синему льду
да прильнула, прилипла, смерзается слюнкой во рту
божье имя, и волчью обиду слыхать за версту —
я иду, — говорит, — я иду...
..^..






*  *  *

              Скорлупа, ракушка, кокон...
              Одиночек в одиноком чем утешу я?..
              Золотых подводных окон свет и чешуя.
              В бездне призрачного мира празднично хрупки
              Проплывающие мимо райские садки.

              Мглы мерцающей, бессонной, - сонной все равно, -
              Иисус стопой пронзенной попирает дно.
              О, ракушками обросший Образ, тень Отца,
              Обещающий: не брошу слабого пловца, -

              Ты простертыми руками ловишь, ловишь нас веками
              У самого дна.
              Тонет - камень. То не камень -
              Раковина.

              соскреби накипь вины миллион лет сотри -
              вместо сердца у раковины монетка внутри
              образок вечности медальон амулет
              прошлого человечества след
              тычусь в ладонь Твою Боже рыбой в прилив
              чешуйкою к лунной коже образок прилип

              Боже мой, как долго падать - дольше, чем века, -
              В обломках истлевших палуб, в облаках песка,
              В стаях рыб, в медузах бледных,
              В извести костей скелетных,
              В мерзости земной, -
              С тем, последним из последних плачущих со мной.

              О, ловец подводных лодок, богат ли улов
              Тех, кто бескорыстно ловок в сочетаньях слов?
              Тех, кто кружит рыбой бедной над манящей тайной бездной
              В гулкой тишине
              Или ждет монеткой медной
              В раковине?.. 
..^..






*  *  *

снова внутри от нежности мёд и лёд, 
тонкая замирающая игла.
тихо помешивает над головой пилот 
небо, и всё напрасно, и все дела.
тихо подвешивает над головой в дыму 
снежном воронку, веер, ночной огонь.
нежность, не выносимая никому, 
мёрзлой пчелой жалит и жжёт ладонь.
вынеси мне из своего тепла 
летнего мёда милость, слизни слезу.
даже под снегом, брат, даже тут, внизу,
сердце сосёт мучительная пчела.
были мы ветрены, стали мы дураки 
и вертопрахи, тает наш вертоград.
некому нас мёдом кормить с руки 
даже под снегом. даже под снегом, брат.
..^..




*  *  *

Еле заметный крен, пол под ногами движется,
В стуке вагонных недр еле заметный сбой.
Не выходи курить в тамбур, отбросив книжицу,
Пристанционных верб не заслоняй собой.
Раненый де ля Фер старым фалернским лечится,
Есть ещё слово “честь”, и не в чести корысть...
Преданный адъютант проданного Отечества,
Братик мой дорогой, не выходи курить!
Станция, край села. Лязгает, учащается;
Поезд даёт гудок; в небе, меж двух калин,
Сохнет на ветерке, машет тебе, прощается
Стая рубах, бела, как лебединый клин.
Через двенадцать вёрст грохнет и покорёжится,
Вспыхнет и разведёт в стороны адский мост...
Бедный мой адъютант, вон она, эта рощица,
Вон она, твоя смерть — через двенадцать вёрст.
Не поднимай чела от золотого вымысла.
Весел Дюма-отец, фронда во всём права.
Рельсы ещё гудят, стираное — не высохло,
Плещутся на ветру белые рукава.
..^..









*  *  *

               на юг, на юг, где ангел сломал весло,
              где кто-то на небе пишет, а я читаю слова,
              на юг, где станет, как раньше, мне весело,
              возьмите меня, я стала совсем слаба.

              от этой зимы ледяной возьмите, купите сластей,
              какой-нибудь хоть леденец, я в желаньях вполне скромна,
              петушок на палочке, простенько, без затей,
              возьмите меня на юг, там всегда весна.

              я не стану просить невозможного, поцелуев в меду,
              вкус миндальный, медальный профиль, стальной живот,
              я постою в сторонке, попросите - отойду,
              заболит - подую, до севера заживет.

              на юг, моя радость, лечить надоевший кашель
              атласной кожей, сиропом мятным и манной кашей,
              где на небе пишут, что всех нас любят весьма,
              где всегда весна. 
..^..

всё в исп.  В. Луцкера