Юрий Рудис

СЕДЬМАЯ ВОДА

1.
 
 
 
* * *
 
В жизнь чужую, под осень, при ясной луне,
Самозванец въезжает на белом коне,
Словно в город чужой, как по нотам,
Между пьянкой и переворотом,
Он свободен, спокоен - практически мертв,
И отпет, и последней гордынею горд,
Отражен в придорожном кювете,
И уже ни за что не в ответе.
И дрожит на ветру, как осиновый лист,
На себя не похож, и от прошлого чист.
Лишь кресты - пораженья трофеи -
На груди и веревка на шее,
Клочья черного знамени над головой.
И чужой стороне он, как водится, свой.
Он один здесь спокоен и ясен,
И на всякое дело согласен.
Он и швец, он и жнец, и последний подлец,
И на дудке игрец, и кругом молодец,
Не жилец, по народным приметам,
 Но пока что не знает об этом.
 
 
 
***
 
И каждому скоту спасибо за науку,
что денег накопить, что нечего терять.
О, прапорщик, зачем вы пишите в гестбуку?
Не надо этих слов так часто повторять.
Из вашего поста пропала запятая,
сейчас вас мордой ткнут, вам будет нечем крыть.
На выгоревший плац слетает пыль златая,
младая жизнь кипит и надо меньше пить.
Сменился караул у гробового входа,
служебный пес уснул в казенном закутке.
Экран еще горит. И с призраком народа
свобода говорит на птичьем языке. 
А вам оно зачем, чужую тешить скуку?
Еще одно на всех есть время до утра, 
уснуть, как этот пес, но только сон не в руку -
- синица в кулаке и суп из топора.
Придет и ваш черед домой идти с гулянки,
и встретив тень свою в рассветной полумгле,
сыграть себе на слух прощание славянки
на табельном, сто лет нечищенном, стволе.
 
 
 

*** 
 
 Весь из дождя и снега 
 долог обратный путь, 
 альфа моя омега, 
 как-нибудь, как-нибудь. 
 Медленно, шаг за шагом, 
 взглядом цепляясь за 
 яблони над оврагом, 
 словно за образа.

 
 
***
 
мы дожидаемся рассвета,
чтоб выползти из всех щелей
и каждый поворот сюжета
украсить гибелью своей,
и каждый камень на пороге,
и каждую дороги пядь.
Ведь тем кого не любят боги
придется долго умирать.
Им никому не пригодится
уменье среди бела дня
в последний час войны родиться
из деревянного коня.
Им вольной воли ровно столько
отмерят, щелкая бичом,
чтоб кроме возвращенья в стойло
не помышляли ни о чем.
 
 
***
 
Не прилетай ко мне, синица
тебе тут будет плохо сниться.
тут злые окрики в ночи
и тараканы на печи.
Тут на покойнике покойник
и до вокзала вечный стольник.
У касс творится страшный суд
и град сей вскорости снесут.
 
***
 
Вальс раскачает зеленые сопки
главным калибром и медной трубой.
Весь на весах до последней заклепки,
весь на понтах до доски гробовой,
в призрачном ордере призрачный крейсер,
девичьи слезы да легкая бронь,
да мертвецов вышибая из кресел
по коридорам гуляет огонь.
Песню военну, башкою об стену.
Кто бы ты ни был, дорога одна,
серой скулою в ажурную пену,
словно на свадьбе, до самого дна.
 
 

***

Из набокова железнобокого

виадуковый гнутый тугой

задувает меня одинокого

золотой выгибает дугой

на отгадки находки в два голоса

чтоб по клавише каждой успеть

на стекле только точки и полосы

комариная легкая смерть

чтоб на пыльном майдане агукая

под ладонь подставляя щеку

расцвести шестидневной разлукою

на осиновом гибком суку

и таращась в ольшанник мерещиться

не родным и знакомым своим

только месяцу и полумесяцу

превращаясь к полуночи в дым

и оставшись соломы охапкою

вспоминать уходящий во мглу

храм Николы под медною шапкою

и аптечный киоск на углу.

***

В подполе водица талая,

на гайтане медный крест.

Ах, душа моя усталая,

как тебе не надоест

узнавать людей по запаху?

Здесь трава, который год,

как на кладбище распаханном,

слишком сочная растет,

и какой-нибудь потерею

каждый переулок пуст.

Генерал от инфантерии

все покусывает ус.

Над бревенчатой фортецией

бьют часы двенадцать раз.

Мне бы, Катенька, в Венецию,

скучно в праздники у нас.

***

Мокнут стены караван-сарая,

ветер за воротами Кремля.

До чего ты тяжела,сырая,

теплая московская земля.

С пылу жару катятся баранки.

воробьи пьют вересковый мед.

Мертвая старуха спозаранку

за стеной пляшет и поет.

Хорошо ей пляшется, поется,

но назад дороги не найти,

свято место пусто остается

на Великом шелковом пути.

И не будет ничего другого,

сорок дней, как сорок тысяч лет.

Долог путь от Вологды до Гдова

за луной пылающей, след в след.

***

Готическая нирвана.

На фоне кирпичной стены

Лица второго плана

Не очень-то и нужны.

Чем эти тусклые лица,

Слепки безвестных душ,

Гораздо лучше глядится

Вечнозеленый плющ.

А эти изображенья

Меркнут за полчаса

В свете изобретенья

первого колеса.

Не отодвинуть локоть,

Не повернуть башки.

И остаются только

Крестики и кружки.

***
 
Пыль на кустах заиндивелая,
да неба серого лоскут.
Куда ты скачешь, лошадь белая?
Нас в этом городе не ждут.
В нем люди с праздничными лицами
не привечают чужаков
и убивают, как в милиции
не оставляя синяков.
 
Постмодернизм
 
Гаврилыч на меже работает повстанцем, 
вкатило восемь га даурской конопли.
И девушка в слезах, разбавленных румянцем,
как лист перед травой, встает из-под земли.
- Гаврилыч, не спеши. Зачем ты дуешь в дудку?
У ней и звук не тот, и трещина в паху.
Лишь солнышко взойдет и обратятся в шутку
воскресшие тобой, подъявшие соху
на чернозем чужой, заборы и сараи.
Им рук не развести, им не собрать костей.
Гаврилыч, не спеши, пока земля сырая,
пока еще она бежит из-под ногтей.
И девушка поет, ломает кайф, ломает.
Гаврилыч знает сам, кому лежать в гробу.
Его душа горит, его лицо пылает,
и он трубит, трубит, в проклятую трубу.
 
 
Подражание Паташинскому 
 
Твой тощий сидор пухнет от метафор 
Но давят мед из покрасневших амфор, 
Из горькой глины давят пыльный мед. 
И должен быть забор, кривой по-русски, 
Соседями хазары и этруски, 
В стакане водка и на печке кот. 
Еще – земля, богатая картошкой 
И лампочка, облепленная мошкой, 
И девица, сошедшая с ума, 
Ее молитва сбудется скорее, 
И значит, поразит нас гонорея, 
Но пощадят холера и чума. 
А прочее андреевскому флагу, 
А остальное турку и варягу, 
Полнеба зачеркнув косым крестом, 
Когда зальются свистом шлакоблоки. 
И тень твоя заплачет на востоке, 
Оставленная в городе пустом. 
 

***

Теперь о триппере, сынок.
В таврической степи,
у скифской бабы между ног
не разглядеть айпи.
Там голод давит молоко
из лошадиных век,
там с красным гребнем, кококо,
гуляет печенег.
Рука натянет тетиву
и зажужжит оса.
И намотает как траву
на обод колеса
кишки и сопли. И привет,
мотая головой,
ты побредешь, как пьяный вслед
кибитке кочевой.

Псевдопролетарское

Я семечки лузгал, глаза отводил,
чтоб не было порчи и сглазу,
за тем, что однажды тебя полюбил,
а ты не сумела ни разу
меня полюбить. И за этот расклад
слова мои были как вата,
поскольку я все-таки был виноват,
а ты не была виновата.
И ветер срывал с моих губ шелуху,
недолго уже оставалось.
И кто-то молился на самом верху,
но попусту, как оказалось.
Держащая паузу, словно свечу,
ты смотришь печально доныне.
Я семечки лузгаю, как саранчу
Антоний в библейской пустыне.

***

В ее глазах ефрейтор Фрейд,
в груди святая месть.
А ты к утру сойдешь на нет,
ей отдавая честь.
У бога Вишну восемь ног
и золотой стульчак.
А ты уйдешь на дно, на дно,
как адмирал Колчак.
И хриплое твое ура
слизнет водоворот.
И над тобою Ангара
сомкнет свинцовый свод.

***

Последний наст кроит дюраль,
но поздно, на краю, под елью
стоит, шатается февраль,
прострочен первою капелью.
Он умирает ни за что,
на нем живого места нету,
ему бы гробовых грамм сто,
ему бы в зубы сигарету
отвальную, и журавлей
над головой, летящих с юга,
ему бы под ноги ручей,
ему бы по сердцу подругу,
ему бы в руки автомат,
тогда бы ничего, однако
февраль ни в чем не виноват
и умирает как собака.

 
Сочинению
 
В дыму и ветхой позолоте 
за Угличем дожди стеной.
И черный ангел на капоте,
как пьяный, пляшет предо мной,
водою огненной крещенный.
и рассыпается зола,
когда, червонцами мощенный,
асфальт касается крыла.
И словно ищут виноватых
разгневанные небеса
гудят в сосновых зиккуратах
чухонских духов голоса.
Не отдышаться в перелеске,
назад дороги не найти.
Хранят берестянные фрески
по обе стороны пути
людей забытых мною лица,
еще забытые не все.
И чьи-то тени, словно птицы,
летят по встречной полосе
туда, где обратившись в камень,
их день вчерашний в гости ждет,
и поминальными венками
украшен каждый поворот.

2.
 
***
 
Мы каблуков торопливым стуком
 вытравим, вытопчем свой шесток,
 серебро детям, а злато внукам.
 Холоден север, а юг жесток.
 Слишком узки коридоры наши,
 чтоб от добра не искать добра.
 С этим, Маруся, не сваришь каши
 даже из лучшего топора.
 Ветер гуляет, снимая пенки.
 Волга впадает в хвалынский кут.
 Кинет, Маруся, от стенки к стенке,
 руки за голову и капут.
 
 
 *** 
 
 Тихая, тихая нас обступает вода, 
 белые лотосы, сонные нереиды. 
 Только чуть слышно потрескивает слюда 
 солнечных пятен над крышами Атлантиды. 
 Наш пароход железный, само собой, 
 все еще на плаву, само собою. 
 Сколько еще он продержится за чертой, 
 это уже не зависит от нас с тобою. 
 Перекури, не надо кричать - Земля. 
 Донного ила версты да снег скрипучий. 
 Это железо не слушается руля, 
 мы проиграли борьбу за его живучесть.
 
 
 
 ***
 
 За красоту влюбляясь летом,
 А в межсезонье просто так,
 Матильда кончит парапетом,
 Разбитым об ее кулак.
 С приветом, с торбой расписною,
 Под звон цикад и свист синиц,
 Она шагнет вниз головою
 Из строя выцветших девиц.
 И полстолетья будет падать
 Сквозь отражение свое,
 Пока не потеряет память
 Последний, помнивший ее.
 
 ***
 
 Ангел мой, последнее оконце
 в этом доме смотрит прямо в рай.
 Видишь ли, мое заходит солнце.
 Ты уж мне его не заслоняй.
 Черный передел печали нашей,
 чуя со святыми упокой,
 выстроились как бомжи за кашей,
 в очередь, обиженные мной.
 Будет нынче хлеба им и зрелищ,
 будет им и дыма и огня.
 Ты со мною вряд ли уцелеешь,
 так лети, и позабудь меня.
 
 
 
 романс из спектакля Седьмая вода
 
 Как по всей Татарии
 расцвела сирень.
 Бродят пролетарии
 с песнями весь день.
 Я и сам бы с песнею,
 я и сам бы в круг,
 но менять профессию
 нынче недосуг.
 Месяц над казармою,
 настежь дверь открыта.
 Вся-то моя армия
 вдребезги разбита.
 Чищу ствол коротенький,
 коротаю ночку.
 принесите, тетенька
 чистую сорочку.
 Никуда не денется.
 высохнет к утру.
 Видно красной девице
 я не по нутру.
 И мужья, любовники,
 и любой попутчик,
 все у ней полковники,
 я один поручик.
 Маленькие звездочки
 на плече моем.
 Утром выпьем водочки
 и гулять пойдем,
 ради дня погожего
 купола считать.
 Ах у храма божьего
 легче умирать.
 
 
 
3.
 
Раз пошла такая музыка 
 И такая полоса,
 не ищи, душа, союзника,
 не гляди на небеса.
 Там кирпич такого обжига,
 Что кругом одна зола,
 Лишь лоснятся храма божьего
 Золотые купола.
 Шит туман гнилыми нитками.
 Сопки, размыкая ряд,
 Сквозь его прорехи зыбкие
 В мутной зелени скользят.
 Да на миг червонным холодом
 От случайного луча
 Полыхнет над дальним омутом
 Серых гребней толчея.
 Но едва погаснут сполохи
 Набежавший вал сметет
 Колпаки, плащи и посохи -
 - легкой радуги приплод.
 Для начала все оплачено,
 Можно залезать в долги.
 Дождь окатывает галечник,
 Проливается в мозги,
 Колыхаясь над упряжкою,
 Брызгая из-под колес,
 Вешается он на каждую
 Из попавшихся берез.
 На листке отполированном
 Каждой капельке почет.
 Конь гнедой копытом кованным
 Ледяную грязь сечет.
 
***
 
 За то, что с краю моя хата.
 А дальше только темный лес,
 Где от зарплаты до зарплаты
 И дикий зверь, и мелкий бес,
 И остальные, без названья,
 Исчадия календаря
 Сражаются за выживанье
 И пьют за доброго царя.
 За то, что никому другому
 Общаться с ними недосуг,
 Когда испуг к стеклу ночному
 Их лица прижимает вдруг.
 За все что было между нами.
 Имею право ждать весны
 И спать с открытыми глазами.
 Однако мне не снятся сны.
 Отдавшие за хлеб и воду
 Все то чем можно дорожить
 Мы были за свою свободу
 Нерасположены платить.
 Так получилось. Так сошлось.
 Так исторически сложилось.
 Но поколение спаслось 
 И ни на что не пригодилось.
 И то, что русским языком
 Оно еще бодягу тянет
 Свою на празднике чужом,
 Официанта не обманет.
 Он знает кто хозяин тут,
 Он обожает это чудо -
 - когда на блюдечке несут
 счет за разбитую посуду,
 что б, собирая по рублю,
 любую возместить потерю.
 Я, как и он, здесь всех люблю
 И никому из них не верю.
 Но, что касается чудес,
 То в них я больше понимаю.
 Затем, что дальше темный лес.
 Затем, что хата моя с краю.
 
 
 ***
 
 Любят времена опасные,
 осторожные весьма,
 буквы титульные, красные,
 византийского письма.
 Что б двуногий чуял шерстию,
 всем покровом роговым,
 близость третьего пришествия,
 разминувшись со вторым.
 
 
 Смерть Лашевича.
 
 Зря патроны не потрачены.
 Поставлено клеймо.
 Выдан ордер. Перехвачено
 последнее письмо.
 Разудись плечо. Свидетели,
 как горошины в стручке.
 И грехи и добродетели
 на одном висят крючке,
 гнется тонкое удилище.
 Бога нет, закон-тайга.
 Мимо здания чистилища
 в океан плывет шуга.
 Нам с тобой уже не встретиться.
 Это к лучшему, мой друг,
 без тебя сильнее верится,
 легче дышится вокруг.
 И загонщики румянее,